Карлуша на Луне

Отсмеявшись и вытерев глаза, он дружески похлопал Джулио по плечу:
— Господин Джулио, вы мне чрезвычайно симпатичны и будьте впредь осмотрительнее. Ведь только что я мог сгоряча сделать что-нибудь совершенно непоправимое, после чего бы непременно раскаялся. Ваш идиотский промах едва не поставил меня в трудное положение.
Прощённый и счастливый, Джулио с грохотом отодвинул стул, упал на колени и стал покрывать поцелуями руку его сиятельства.
— Ну, полно, полно. Забыли. Ау! Господин Джулио! Я сказал — забыли.
Натянуто улыбаясь, Скарабей под столом изо всех сил пнул своего секретаря, на ощупь схватил его за шиворот и оттащил от сиятельной руки.
В кабинет заглянул официант и осведомился, не желают ли господа ещё чего-нибудь заказать. Пупс распорядился принести разных кушаний, а также пузырёк валерьянки «для господина со слабыми нервами».
Вместе с заказом в кабинете появился хозяин ресторана.
— А, господин Танцор! — приветствовал его Пупс. — Рад вас видеть, присаживайтесь к нам.
— Пожалуй, я не смогу, господин Пупс, дел позарез…
— Ну вот, как всегда, ни у кого для меня нет времени, — обиделся его сиятельство. — Впору запереться у себя дома и никуда не ходить.
— В другой раз обещаю иметь с вами брудершафт, господин Пупс. А сейчас не расстраивайтесь: вот-вот будет ваш любимый аттракцион; я нанял вчера одного смышлёного гнома — обещаю, будет посмотреть чего-то особенного.
Подобная развязность была вполне в духе Танцора, и поскольку этот проныра отлично понимал, чего желает в «Весёлом клоуне» пресыщенная душа его сиятельства, он и не думал меняться.
Этот по-своему несчастный гном едва ли не больше всех переживал свершившиеся перемены. С некоторых пор его любимое ремесло налётчика потеряло всякий смысл, поскольку теперь он мог легко и открыто облапошивать находящихся под действием порошка сограждан.
Время от времени, чтобы успокоить нервы, он делал шумный налёт на какой-нибудь банк и, разрезав бронированный сейф, брал оттуда какую-нибудь символическую мелочь — сотню-другую фертингов.
Но зато какое удовольствие испытывал он, кропотливо разрабатывая план операции, подолгу простаивая с секундомером за витриной расположенного напротив банка кафе или изучая хитросплетения сигнализации по выкраденной схеме и, наконец, — о радость! — отстреливаясь холостыми патронами от полицейских во время бешеной погони по ночным улицам Давилона…
Начальник полиции, разумеется, был в курсе предстоящего налёта и предупреждал своих подчиненных, чтобы они как-нибудь случайно не ранили или, чего доброго, не догнали и не арестовали любимчика его сиятельства.
После такого мероприятия Танцор месяц ходил довольный, пока зуд снова не охватывал его и не заставлял искать новых приключений.
На лице выпившего пузырёк валерьянки Джулио появилась улыбка, и Пупс поглядывал на него с одобрением. Он очень не любил подле себя серьёзных или огорчённых.
На сцене установили декорации, и начался аттракцион «Резиновый клоун», который радовал его сиятельство ничуть не меньше, чем в прежние времена.
Возвратившись домой в прекрасном расположении духа, Пупс увидел в прихожей чучело попугая, державшего в клюве записку следующего содержания: «Раб Вашего Сиятельства нижайше умоляет принять от него эту птицу, которая более никогда не дерзнёт произнести даже звука, способного вызвать недовольство Вашего Сиятельства».
Пупс погладил чучело по спинке и сказал:
— Хорошо, хорошо, я верю. Ты не дерзнешь. Но твой бывший хозяин… С легкостью покусившийся на основы основ… на величие нашего гимна… Чего ещё от него ожидать? Это вопрос… Простить — не значит забыть.
Уже после того, как его сиятельство забрался в кровать, позвонил сыщик Фокс, ныне занимавший должность Тайного министра. В его подчинении находились все полицейские управления и все особо секретные агенты подлунного мира.
— Простите, что беспокою вас в столь поздний час, господин Пупс.
— Все в порядке, Фокс, говорите, я вас слушаю.
— Минуту назад получено интересное сообщение: агент Тихоня, который, как вы помните…
 
— Да, да, я помню.
— Он сообщает об успешном внедрении.
— Отлично работаете, Фокс. Эти трое мерзавцев — опаснейшие преступники; необходимо знать всё, что у них на уме.
— Но это, как говорится, хорошая новость.
— Ладно, выкладывайте плохую.
— Он утверждает…
— Ну, говорите!
— Он утверждает, что они знают всё.
— Что?!
— Мерзавцы как-то всё пронюхали и теперь не жрут наши продукты. Берут воду прямо из лужи, а еду из леса.
— Нет, этого не может быть!
— Увы, мой повелитель, увы.
— Ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай… Но что же, они намерены бежать?
— Сейчас наш агент пытается это выяснить.
— Хорошо, хорошо, надо подумать.
— Спокойной ночи, господин Пупс… ваше сиятельство. Я не сомневаюсь, что вы примете единственно верное решение.
Его сиятельство положил трубку, сел на кровати и крепко задумался.
 
Глава третья
На сцене вновь появляются столь зловещие фигуры, что господин Пупс в сравнении с ними кажется нам просто милашкой
На северо-восточной, самой дальней оконечности полуострова Клушка, в лесной болотистой местности, кишащей комарами и гнусом, располагался посёлок так называемых «ссыльных доброхотов» — гномов, имевших преступное прошлое, но под действием порошка раскаявшихся и добровольно явившихся в полицию.
Ссыльные жили в бревенчатых избушках и работали на заготовке клюквы, которая произрастала здесь круглый год. Поселенец был обязан каждый день собрать и сдать ведро клюквы. А если кто-то не выполнял норму, то долг его накапливался, и в конце недели за него рассчитывались остальные.
Бежать отсюда было некуда, потому что с трех сторон полуостров окружала вода, а путь в глубь материка преграждали непроходимые болота.
По воскресеньям в поселок прилетал грузовой вертолет. Он забирал большой металлический контейнер с клюквой, а взамен оставлял продукты питания и ширпотреб. Посадочная площадка находилась на единственной здесь сухой каменистой возвышенности.
Гномом, представлявшим здесь власть, был старший надзиратель разжалованный когда-то за нерадивость полицейский Пфигль. Он ненавидел свою работу до такой степени, что время от времени специально наедался предназначенных для поселенцев обогащенных порошком продуктов. И тогда ему всё становилось безразлично.
Самую большую и крепкую избу в посёлке занимали Жмурик, Тефтель и Ханаконда. Мощное преступное сообщество, которое они называли «семьёй», было разрушено. При них остались только два охранника да некстати подвернувшиеся Мига и Кролл, которых в последнее время буквально на каждом шагу преследовали неудачи. Теперь оба прохвоста вместе с бывшими охранниками, которых звали Хорёк и Губошлёп, были при Ханаконде чем-то вроде прислуги. Они прибирались в доме, мыли посуду и собирали норму клюквы не только за себя, но и за своих шефов. Жмурик и Тефтель в лес не ходили, но сидели целыми днями за переборкой ягод. Ханаконда ни к какой работе не прикасался. Он только смотрел в окно, слушал радиоприемник и постоянно о чём-то напряжённо думал.
Вообще-то находящийся под действием порошка гном не мог думать самостоятельно. Он выполнял свои обязанности согласно подробнейшим служебным инструкциям и радовался жизни согласно бодрым установкам, звучащим по радио и телевидению. Но в том-то и дело, что Ханаконда уже не находился под действием гипнотического порошка. Ни он сам, ни Жмурик с Тефтелем, ни четверо работавших на них простофиль.
Оказавшись здесь, на Клушке, Ханаконда однажды могучим усилием воли заставил себя отказаться от привозимых на вертолете продуктов. По прошествии суток он полностью восстановил ясность ума и память. Он снова стал коварным, жестоким и чрезвычайно опасным для окружающих. Мысль о побеге и жестоком мщении поглотила его целиком, не оставив места ни для чего другого. Время от времени он скрипел зубами и шипел, как змея.