След крови
– Никогда! – крикнула Фелувил.
Кот с перегрызенной лапой отвалился от ее правой груди, оставив на животе Фелувил следы от трех наборов когтей, и упал на пол. Взглянув вниз, она с хрустом раздавила его голову ногой.
Оставшиеся коты дружно содрогнулись, за исключением мертвого, свисавшего с левой груди.
Фелувил зловеще ухмыльнулась множеством ртов:
– Однажды я от тебя уже избавилась, Хурл, и точно так же будет и в этот раз! Клянусь!
«Не ты, шлюха! Это был ее отец!»
Со стороны двери вдруг раздался чей-то голос:
– И похоже, мне придется повторить.
Семеро оставшихся котоящеров развернулись кругом.
«Вуффал Каралин Ганагс! Мерзкий Старший! Оставь меня!»
Седоволосый мужчина с аккуратно подстриженной бородой, седыми усами и бровями медленно снял лисью шапку.
– Я тебя предупреждал, ведьма. Взгляни, что ты натворила. Почти все мертвы.
«Это не я! Это все те тартеналы!»
– Врешь! – взревел Крошка Певун. – Мы лишь защищались!
Вуффин пристально посмотрел на них.
– Убирайтесь, – велел он. – Я уже прикончил троих ваших братцев, и, если потребуется, разделаюсь и с остальными тоже. Это все ностальгия, – добавил он и, словно извиняясь, пожал плечами. – Ностальгия плохо на меня действует. Очень плохо.
Крошка, злобно ворча, огляделся вокруг.
– Крошка не хочет быть убитым, – сказал он. – Идемте отсюда.
– А как же Услада? – спросил Мошка.
Крошка ткнул пальцем в Фелувил:
– Пришли ее за нами в крепость.
Губы всех ртов Фелувил изогнулись в усмешке.
– Радуйся, что она не девственница, – хором произнесли рты. – Хурл нужна жертва.
– Больше никаких жертв, – заявил Вуффин, опираясь на посох. – Виной всему мои таланты каменотеса, так что мне все и исправлять.
– Тогда убей этого Клыкозуба! – крикнула Фелувил.
– Нет нужды, – ответил Вуффин. – Он уже мертв.
– Тогда убей того, кто его убил! Хватит с меня чародеев! Я не стану больше служить ведьме или колдуну!
– Посмотрим, – вздохнул Вуффин. – Возможно, хватит пары слов, чтобы они отправились восвояси. Не люблю насилие. Оно вызывает у меня ностальгию. Воспоминания о пылающих континентах, пылающих небесах, пылающих морях, горах трупов и прочем. – Он показал на д’иверса. – Ведьма Хурл, лучше оборотись.
Котоящеры сбились в кучу, подернулись туманом и, окутавшись едко пахнущим облаком, превратились в тощую старуху.
– Ах! – воскликнула она. – Только взгляните на меня! Где моя былая красота?
Часть жутких ртов Фелувил издала кудахчущий смешок, а остальные промолвили:
– Ты ничего больше не стоишь, ведьма. Ты изгнана! Уходи туда, где бушует буря! И никогда впредь не возвращайся!
– Иначе в следующий раз я точно тебя убью, – добавил Вуффин.
– Мне нужна моя крепость!
– Нет, – сказал Вуффин.
– Ненавижу вас всех! – прошипела Хурл и метнулась к двери. – С убийством придется подождать. Теперь есть другое сладкое слово – «ненависть»! Ненависть, ненависть, ненависть, ненависть! Ничего еще не закончилось, о нет…
Со стороны двери раздался странный звук. Ведьма внезапно остановилась и попятилась, но у нее уже не было головы – лишь косой срез на шее, из которого хлестала кровь. Колени ее подогнулись, и она рухнула на пороге.
Перешагнув через нее, в таверну, хмуро озираясь, заглянул Крошка Певун. С клинка его огромного меча стекали струйки крови.
– Крошке не нравятся ведьмы, – пояснил он.
– Убирайтесь прочь, – повторил Вуффин. – Последний раз предупреждаю.
– Мы теперь штурмуем крепость, – лучезарно улыбнулся Крошка.
Вуффин лишь пожал плечами.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся Крошка и шагнул за дверь, громогласно отдавая братьям приказы.
Не сводя взгляда с Фелувил, Вуффин вздохнул и покачал головой.
– И все из-за соскользнувшего резца, – сказал он.
Фелитта попятилась, сжавшись в комок на верху лестницы. Между ее ног послышалось приглушенное бормотание.
– Тсс, милая, – ответила она. – Долго она не протянет. Обещаю.
«А потом придет мой черед!»
Грошемил снял с Теплеца Скромника последние оковы и отошел назад. Измученный узник опустился на колени на запятнанный кровью пол.
– Я тут ни при чем, – прошептал Грошемил. – Я добрый писарь, честное слово! И я сожгу книгу вашего брата.
Теплец медленно поднял голову и взглянул на Бошелена.
– Благодарю, – сказал он. – Я думал, что милосердие уже мертво и придется провести вечность в этих цепях по прихоти моего порочного, кровожадного брата, став жертвой его мести, предательства и жестокости. Сами видите, в каком я состоянии: возможно, я никогда не исцелюсь и обречен бродить по этим пустым залам, бормоча себе под нос и страдая от сквозняков. Воистину, впереди меня ждет унылая жизнь, и тем не менее я вам очень благодарен. Свобода никогда еще не была столь сладкой на вкус, как сейчас…
– Вы закончили? – прервал его Бошелен. – Отлично. А теперь, добрый писарь, может, займетесь другим узником?
– Нет! – прорычал Теплец. – Он жульничает!
Второй узник с трудом поднял голову.
– Так нечестно, – дрожащим голосом проговорил он.
Пожав плечами, Бошелен повернулся к своему слуге:
– Вот вам пример, любезный Риз, чего на самом деле стоит искреннее сочувствие, каковое простирается не дальше волоса от собственной персоны, в каком бы состоянии та ни пребывала. Сцена, которую мы сейчас наблюдаем, воистину позволяет оценить бедственное положение, в коем находится мир, а при необходимости также оправдать догматы тирании, посредством коих разумные люди могут принудить нижестоящих соблюдать минимальные приличия под угрозой террора, что дает нам возможность ощущать твердую почву под ногами.
– Угу, хозяин. Твердую почву. Под ногами.
Бошелен повернулся к Теплецу:
– Мы с радостью отдадим в ваше распоряжение эту крепость, сударь, сколь долго бы вы ни пожелали в ней пребывать, а в дополнение – живущих внизу селян.
– Весьма любезно с вашей стороны, – ответил Теплец.
– Риз?
– Да, хозяин?
– Мы отправляемся в путь этой же ночью. Корбал подготовит экипаж.
– Какой экипаж? – удивился слуга.
Бошелен небрежно махнул рукой.
Теплец медленно поднялся на ноги. Грошемил поспешил ему на помощь.