Мимо денег

— Может, и так, — согласился Иван Савельевич, отправил в рот ложечку липового меда. — Да время больно лихое. Ты же знаешь, как оно ожесточает людей.
— Все равно буду ждать, как обещала. Хоть целый век.
Сабуров удивился.
— А как же этот, который за тобой ухаживает? Еврей из «Инкомбанка»? Ты говорила, он тебе нравится? Красивый малый, не спорю. Глаза такие выпученные, серьезные. Видно, что помалу не берет. И тот, из «Московской недвижимости», здоровенный такой? От которого аборт делала?
Татьяна Павловна порозовела.
— Что вы, Иван Савельевич! Это все несерьезно. Конечно, оба мужчины привлекательные, за ними я бы горя не знала, но ведь у меня слово твердое. Ни на кого Остапушку не променяю.
— Что ж, благородно… Ну-ка, посмотри, кто там у нас на сегодня записан?
День обещал быть легким: на прием было назначено четверым, но двое — Данила Худосос, главный бухгалтер фирмы «Крокер», занимающейся дальними перевозками, и Марик Степанков, директор страховой компании «Абба», — отпали. Первый отбыл на стажировку в Штаты, а Марика Степанкова накануне подстерегли в подъезде родного дома, переломали руки и ноги и отшибли голову. Насколько Сабуров был в курсе, это было уже второе предупреждение от конкурирующей организации «Платиновый полис». К половине двенадцатого явился вор в законе Федор Баклажан, предупредив о себе ревом полицейских сирен под окном. Федор проходил трехмесячный курс реабилитации, лечился от мании преследования и нервной чесотки, сводившей его с ума. Чесотка почти не давала о себе знать среди бела дня, когда он занимался бизнесом или оттягивался в каком-нибудь престижном клубе, но с неукоснительностью смерти вспыхивала от двух до трех ночи, и за этот час страдалец раздирал себе грудь, живот, спину и бедра до кровяных лохмотьев. К обеду болячки подсыхали, на другую ночь все повторялось заново — и так уже с полгода. Федор Баклажан обращался к лучшим специалистам, к знахарям и экстрасенсам, убухал на лечение кучу денег, но странная болезнь не отступала. Иван Савельевич взялся избавить его от мук за пятьдесят тысяч баксов. Обнадеженный Баклажан даже не стал торговаться и внес авансом половину. Только предупредил, что если выйдет осечка, он, Баклажан, больше за себя не ручается.
Сабуров был уверен, что справится, а к жутчайшим угрозам своих постоянных клиентов-пациентов давно привык. Он всегда был фаталистом, к тому же понимал, что настоящую опасность представляют не те, кто обещает урыть, содрать кожу и прочее, а те, кто вежливо улыбается и через каждую фразу произносит: спасибо, сударь! Отмороженных легко отличить по синюшной бледности возле глаз, проступающей в тот момент, когда в их сердце вползает змея убийства.
Федор приехал веселый, в приподнятом настроении. Рожа светилась вдохновенным сумасшествием, татуированные чертенята выпрыгивали из распахнутого ворота плисовой рубахи на шею и, казалось, подмигивали и корчили гримасы. В гостиной Татьяна Павловна, по заведенному ритуалу, поднесла ему на серебряном подносе чарку анисовой (расширяет сосуды, анестезирует), которую Баклажан осушил единым махом и в виде закуски крепко ущипнул медсестру за бочок.
— Ой, Федор Николаевич! — заученно пропела Татьяна Павловна. — Какой же вы озорной, прямо спасу нет!
— Да уж будь спокойна, в обиде не останешься… Не надумала еще?
За женщину ответил Сабуров:
— Господин Баклажан, пожалуйста, держите себя в рамках. Я же предупреждал, Татьяна Павловна не по этой части.
— Да-да, помню, как же… Мужа ждет из тюряги. Уважаю. Нынче это редкость среди баб, чтобы кого-то ждать. Танюх, объясни, может, у него особенный? Может, с винтом? Так я приделаю.
Медсестра покраснела.
— Ах, Федор Николаевич, интеллигентный человек, а так грубо шутите… Разве можно?..
Сабуров увел разгулявшегося пациента в кабинет, усадил в кресло под лампой.
— Что ж, господин Баклажан, судя по вашему настрою, дела пошли на поправку?
— И не говори, Савелич. — Баклажан прикурил, затянулся, смачно отхаркнул в медную плевательницу. — Ты просто чудодей, верный про тебя слух идет… Третий день ни одного лишая. Сплю как сурок. Спасибо, браток. Не зря небо коптишь… А вот с манией похужее. Вчера опять обознался.
 
— Расскажите подробнее. — Сабуров, нацепив очки, изобразил повышенный интерес, хотя на самом деле не испытывал ничего, кроме скуки. С медицинской точки зрения — рутинный случай. Стойкое перенапряжение мозжечка, подвижные, плавающие рефлексы…
Федор Баклажан (доктор так и не понял, кличка это или настоящая фамилия) был в принципе не таким примитивным существом, каким представлялся. Начать с того, что он действительно был натуральным вором в законе, авторитетом старой закваски, а таких в россиянском бизнесе почти не осталось. Их давно вытеснили беспредельщики, которые не признавали никаких законов, в том числе и воровских. Белые воротнички пришли на смену уголовным харям, далеко превзойдя «стариков» в жестокости и цинизме. Какой-нибудь образованный, говорящий на двух-трех языках сподвижник рыжего Толяна в любой комбинации давал фору солидному, покрытому тюремной пылью «папане». Во второй половине девяностых годов, будто по команде, старую уголовную гвардию попросту выкосили из бизнеса, как сорную траву. Лишь некоторые уцелели и даже укрепились, Баклажан был один из них. Генеральная разборка застала его в Сибири, он активно участвовал в страшной алюминиевой войне и выскользнул, как уторь, прихватив с собой приличный капитал. Осел в Москве и здесь широко развернулся, войдя в смычку, как Сабуров выяснил под гипнозом, с вьетнамскими товарищами и наркобаронами с Ближнего Востока. Основал фирму-прикрытие, дерзко назвав ее русским именем «Иван Поддубный», с филиалами в Петербурге и Перми, короче, выбился в предпринимательскую элиту, ради которой, как известно, и затевался беспощадный передел собственности, остроумно названный «реформой». За успех пришлось заплатить дорогую цену: необратимый функциональный сдвиг, озверение, полная атрофия гуманитарных ориентиров. Имея дело с подобными существами, Сабуров удивлялся лишь одному: каким образом они сохранили первоначальный человеческий облик — ни клыков, ни рогов, ни вторичного оволосения? Вероятно, думал он, это все придет на следующем этапе перерождения…
— Можно и подробнее. — Баклажан отхаркнул желтоватый комок, на сей раз не попав в плевательницу. — Вчера на Пятницкой, в шопе. Зашел пивка взять пару банок. Ну вообще чего-нибудь приглядеть на вечер. К кобылке одной собирался нагрянуть. Все чин чином. Сперва Васька Джин, телохранитель мой, сходил, проверил. Какого-то фраера выкинул оттуда. Чисто. Я зашел, в натуре никого, только продавщица за прилавком лыбится. Я не придал значения, взял упаковку баварского, водяры, нарезки всякой накидал в корзину, подхожу к этой девке за кассой. И тут, веришь ли, накатило. У ней там стол с ящичками, с монетами, чем-то щелкнула, когда отпирала, а у меня в глазах — ствол. То есть, помнилось, будто она из ящичка ствол вынает. Парабеллум. Вот так ясно увидел, как тебя сейчас. Ну и врезал ей от души по кумполу. Голой рукой, доктор! Так она, дурища, башкой об стену хрястнулась и в отключку ушла. Меня Джин подхватил, еле оторвались. Может, до смерти зашиб деваху, взял грех на душу. Но суть не в этом. Мираж! Напоследок в ящичек заглянул, поворошил бабки — никакого ствола. Но ведь видел пушку. Своими глазами. Трезвый был. Что делать, Савелич? Лечи, иначе каюк.
— Это единственный случай за неделю?
— Если бы! На другой день, как у тебя был, проводил совещание в конторе. За столом все свои пацаны, проверенные, человек шесть. Вопрос важный: стрелку забили с козлами из Мытищ. Приспичило им порожняк погонять. Значит, сидим, спокойно веду инструктаж, и вдруг, ни с того ни с сего, чую — дымком потянуло и туман, как на зорьке над рекой. И пацанов никого не узнаю, рожи красные, распаренные, между собой шушукаются и в меня пальцами тычут. А двое — нырк под стол. Ну, чую, дело худо, выхватил автомат, он у меня всегда в столе на всякий пожарный, да и пустил Снегурочку поверх голов. И тут же, веришь ли, прозрел. Никакого тумана, пацаны как пацаны, только на пол от страха посыпались. Жалобно так верещат: за что, дескать, хозяин? И смех и грех. Хорошо, верхом повел, уберег детушек Господь, покосил бы всех на хрен. Мираж, ничего не поделаешь. Нет, верно Стас Говорухин сказал: так жить нельзя.