Осколки наших сердец
Я стояла на верхней ступеньке; из подвала тянуло холодом, коленки дрожали от страха. Мама выпрямилась резко, как пружина. Когда она выходила из кухни, ее лицо было полно решимости, глаза – свинцово-голубыми. Я ждала за дверью подвала, пока не убедилась, что она ушла.
Во дворе пахло подгнившей дичкой, влажным розмарином и терпкой землей – мама покупала землю мешками. Я взяла лопатку, лежавшую рядом со свернутым шлангом, и провела ею по грядке с мятой, где днем, на солнце, роились мухи величиной с фалангу большого пальца. Отыскав участок со свежевскопанной землей, я начала копать.
На глубине сантиметров десять лопатка наткнулась на металл. Вскоре я раскопала банку с завинчивающейся крышкой, зарытую вертикально; она была пустая, лишь на дне плескалась мутная жижа. Я поднесла ее к лунному свету. Земля, сухие травы и кровь, довольно много; я определила, что это кровь, по каплям, приставшим к стеклу. Еще там был осколок зеркала и маленький бумажный свиток.
Я разглядывала содержимое банки, держа ее на вытянутых руках и слушая стук своего сердца. Затем поставила банку обратно, забросала землей и утрамбовала; грядка выглядела так же, как до моего прихода.
Из сада я пошла сразу в душ. Что бы сказала мама, если бы вышла из комнаты и увидела мои грязные колени, пальцы с землей под ногтями?
Я слишком часто дышала; перед глазами плясали мушки, голову словно накачали гелием. Но я не боялась: увидев содержимое раскопанной банки, я ничуть не испугалась. Кто-то другой, обнаружив такую вещь, ужаснулся бы или растерялся. Но я – нет. Моя находка вполне соответствовала другим мрачным подозрениям; скрюченным пальцам, выставленным перед собой, кроличьему зубу в ладони – а я не сомневалась, что это был кроличий зуб.
Я ощутила покой. Словно внутри меня разлилось озерцо черной воды, покрывшееся сверкающим льдом. Подо льдом таились вопросы, которые проще было не задавать, и тайны, которые я не хотела ворошить. Всю свою жизнь я не трогала эту стоячую воду, и она загустевала, оседая на дно. Но сейчас подо льдом что-то всколыхнулось. Зашевелилось, и лед треснул, надломился.
«Ты такая невозмутимая, – сказал однажды Нейт. – Тебя как будто ничего не волнует».
«Милая, это на тебя совсем не похоже», – сказал той ночью отец.
А мама? Когда ей не понравился мой вопрос, она опрокинула меня на кровать и прижала мои руки, словно я была ее куклой и мое тело мне даже не принадлежало. А я не сопротивлялась. Она так легко совладала со мной. Я не сказала ни слова.
Но теперь с меня довольно. Я стояла под теплыми струями с широко раскрытыми глазами. Мне так надоели тайны, что я не могла больше видеть перед собой темноту.
Глава пятая
Город
ТогдаСвою мать я никогда не знала. Она умерла, когда мне было два года, а отец был не из тех, кто чтит память об усопших. Когда я начинала расспрашивать, он молча указывал на кухонный ящик, где лежала стопка старых фотографий и стянутая резинкой прядь ее рыжих волос.
Мать может быть фотографией.
Моя лучшая подруга лишилась матери еще раньше. Фи родилась, а женщина, родившая ее, умерла. Смерть превратила ее в темноглазую мученицу, а квартиру Фи – в усыпальницу, где ее отец хранил оставшиеся от жены реликвии.
Мать может быть святой. Призраком. Светящимся силуэтом, оставшимся на месте, где когда-то был человек.
Мать может быть незнакомкой на скамейке в парке, кормящей ребенка с рук. Воздух между ними так нежен, что его можно мять, как тесто. Мать может быть женщиной в поезде, дергающей ребенка за руку, пока тот не заплачет. Такие матери наливают детям в поильники кока-колу. Мне всегда нравилось наблюдать за плохими матерями.
Мать может быть разделочным ножом и резцом скульптора. Может лепить и уничтожать. Я никогда не думала, что стану матерью.
Есть вещи, которые девочка должна знать о женщине, которая ее растила. Была ли эта женщина смелой. Умела ли постоять за себя хотя бы на словах.
Представьте, что вы лежите ночью в кровати и повторяете все, что хотели бы сказать своей дочери. Дочери, которая спит в соседней комнате, но кажется такой далекой. Когда степень отчуждения так глубока, что можно сказать?
С чего начать?
* * *
Когда мне было пять лет, папа вечером потерял ключи от дома – где-то между баром и нашей квартирой. Он держал меня на руках, дыхание в морозном воздухе вылетало пивными облачками. Мы прошли километр на холодном ветру, дувшем с озера. Он расстегнул рабочую куртку, потому что ему было жарко, а я окоченела в ветровке с мультяшными героями. Папа вечно забывал, что дети растут, и покупал мне новую зимнюю куртку только в ноябре.
Когда мы дошли до двери подъезда и папа не смог ее открыть, его хорошее настроение как рукой сняло. Пока он вызывал управляющего, я вырвалась у него из рук и пошла. На полпути к таверне «Зеленый человечек» в черной траве нашла его ключи, упавшие в ямку.
В девять лет я запустила руку в сток в школьном туалете и нащупала застежку, которую не видела; это была застежка браслета с брелоками, но я даже не подозревала, что он там. Мольберт, леденец, пуант – я не глядя перечислила все подвески, покрытые слизью из стока, и выбросила браслет в мусорную корзину.
Когда мне было двенадцать, я шла домой одна теплым летним вечером. Папы дома не было, ключи от квартиры висели на цепочке у меня под рубашкой. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору и остановилась, глядя на дверь нашей квартиры. За дверью было тихо; я ничего не услышала. Но стараясь не шуметь, вышла на улицу и побежала к Фи и дяде Нестору в соседний квартал. Поэтому через час не я, а отец зашел в квартиру и обнаружил в тенях прячущегося мужчину с кухонным ножом и расстегнутой ширинкой. Отец ударил его по голове бутылкой в коричневом бумажном пакете и спугнул, а на ковре остались несмываемые пятна крови.
Нечто похожее папа рассказывал и о матери, он называл это ее «догадками». Я рассказывала об этом только Фи, своей лучшей подруге. Впрочем, больше меня никто и не спрашивал. Я просто чувствую предметы, объясняла я ей. Вещи, места, контуры предметов и как их обтекает воздух. Представь, что ты стоишь в центре комнаты, говорила я. Закрываешь глаза и чувствуешь дневник под матрасом, плотный, тяжелый; чувствуешь занятое им пространство. Фотографию парня на пробковой доске среди открыток и журнальных вырезок. Тайное место, где ты когда-то пролила лак для ногтей и на полу остался несмываемый след, поэтому ты просто подвинула кровать чуть вправо.
Вот как я воспринимаю мир. Точнее, маленький кусочек мира, в котором мы живем. Нам с Фи это не казалось странным. Это даже не казалось особенным. Наверно, потому, что у нее тоже был дар: она угадывала, что нужно людям. Не сердцу, а телу. Сколько себя помню, она все время подходила ко мне со стаканом воды, яблоком, пузырьком тайленола. Папе надоедала, заставляя его есть овощи.
Мы были лучшими подругами и росли как сестры. Наш мир ограничивался десятью кварталами и одной улицей, и за границы этого нефтяного пятна мы никогда не выходили. Два трехквартирных дома отделяли дом, где жили мы с папой, от того, где жила Фи со своим папой. Наши мамы тоже были лучшими подругами и умерли одна за другой с разницей в пару лет. Мы верили, что нечто подобное однажды случится и с нами.