Молния. История о Мэри Эннинг

— Ты превращаешься в женщину, Мэри. И скоро будешь уже совсем взрослая. У тебя появятся свои детишки и муж, который станет о тебе заботиться.
В этот миг в дом вошел Джозеф, и очень вовремя, потому что я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от злости. Матушка прекрасно знала: я терпеть не могу все эти разговоры о детях и мужьях.
— Мэри никогда не выйдет замуж, — сказал Джозеф. — Она рядом с собой никого не потерпит, не считая нас троих и этого ее расфуфыренного кавалера.
Мое лицо тут же покраснело от ярости, но я прикусила язык и промолчала — если честно, попросту не знала, что ответить. Меня страшно рассердило, что Джо так грубо отозвался о Генри, и в то же время почему-то захотелось плакать.
— Не дразни ее, Джо! Ей непременно встретится хороший парень. Очень скоро она выйдет замуж и родит своих деток.
— Ни за что, — прошептала я и сжала кулаки. Я готова была закричать на Джозефа или матушку, если они продолжат этот гадкий разговор. — Ни за что и никогда я не выйду замуж. И не буду прислуживать мужчине. Не хочу быть толстой, как бочка, из-за младенца. Не стану готовить и убираться днями напролет, гадая, когда же муженек вернется домой. Как какая-нибудь рабыня, у которой нет своей жизни, а есть лишь обязанности перед каким-то мужланом! — выпалила я. Изо рта у меня брызнуло несколько капель слюны и упало прямо на пол. Джо заметил это и расхохотался, что только сильнее меня разозлило. — Безмозглый мужлан вроде тебя, Джозеф Эннинг! — Я кинулась к двери.
— Нет уж, барышня, постойте-ка! — крикнула матушка. — Не смей так разговаривать со мной и с братом!
— Это почему же? — спросила я, резко обернувшись. — Потому что ты старше? Точнее, потому что ты уже старая, да?
— Мэри, Мэри… — с тяжелым вздохом сказала матушка. — Для нас настали трудные времена, и мы все страшно устали от тревог и забот, поэтому и не думаем, что говорим.
— Только не я! Я говорю лишь то, что думаю. Всегда. Слышите? Всегда! — С этими словами я выскочила из дома и громко хлопнула дверью.
Что на меня нашло? Разве отец не вселил в меня надежду, что он и впрямь поправится? Разве я не видела, как матушка устала за ним ухаживать? Разве не знала, что совсем недавно она потеряла еще одного своего драгоценного ребенка? А Джозеф разве не трудился в поте лица, лишь бы овладеть мастерством, которое поможет ему прокормить нашу семью? А мой горячо любимый отец — он ведь тоже мужчина, и притом лучший в мире, так в чем же дело?
Я побежала на Кобб. Гарри вместе с другими рыбаками готовил лодки к весне — покрывал их липкой черной смолой, чтобы вода не просачивалась внутрь.
— Неужто к нам пожаловала сама мисс Эннинг! — воскликнул Гарри и посмотрел на меня своими лучистыми голубыми глазами. — Как себя чувствует твой отец?
— Он заговорил! Со мной! — выпалила я и вдруг разрыдалась. Я все плакала и плакала, так долго и горько, что, казалось, никогда не остановлюсь.
Гарри положил кисточку и вытер руки о свой грязный рабочий халат. Я думала, что он бросится меня обнимать, но старый рыбак, судя по всему, знал меня куда лучше, чем я думала. Он взъерошил мне волосы — отец тоже часто так делал до своей болезни.
— Так оно всегда бывает, — ласково сказал он. — В минуты горя, тоски и бедствий мы храбро смотрим в лицо невзгодам, не даем слабины, делаем вид, будто все хорошо. А когда все и впрямь налаживается, та печаль, которую мы столько сдерживали — в точности как Кобб сдерживает натиск бури, — внезапно прорывается наружу и захлестывает нас. И ты, малышка Мэри, никак не можешь поверить, что твое горе миновало, — вот почему ты плачешь. Так оно всегда и бывает, — повторил он и последний раз провел рукой по моим волосам.
Я утерла глаза и нос рукавом и расправила плечи, отчего платье стало только туже. Гарри был прав. Глупо, конечно, но так и есть. Мы таили в себе печаль, старательно делали вид, что все наладится. Но теперь-то так и будет! Непременно!
— Спасибо вам. И за соленую рыбу спасибо. Она очень нас выручила. И за череп угря. Это моя любимая вещь, не считая кулона и молотка, и завтра я покажу ее отцу.
— Вот умница, — Гарри одобрительно улыбнулся, взял кисточку и вернулся к своей лодке. — Славная ты девчушка, Мэри, пускай и с причудами.
Гарри был хорошим человеком. Как и Генри. Может, тот мне еще напишет. Мысль об этом грела меня, и на душе стало легко. Но потом я вспомнила, что если письмо и придет, то платить за него придется мне. И тогда я решила, что лучше пусть писем вообще не будет — нет у меня денег на такие пустяки. Что верно, то верно: нет бедняцким тяготам конца и края. Неужто так будет всегда?
    
13. Весточка из прошлого
Отец после того разговора со мной начал идти на поправку. С каждым днем он стал все сильнее походить на себя прежнего. Пожелтевшая кожа побелела, а потом и порозовела, кости перестали просвечивать сквозь нее, копну спутанных волос вымыли и под­стригли, как и бороду.
Первое время отец передвигался по дому очень медленно, держась за кого-нибудь из домочадцев или за стену. Он подолгу сидел у задней двери в лучах слабого весеннего солнца и читал какие-то брошюры о Господе, церкви и науке. Судя по всему, прихожане церкви Святого Архангела Михаила не смогли переманить его к себе, как ни пытались. Им бы эти брошюры наверняка не понравились. В них говорилось о том, что далеко не всему в Библии стоит верить на слово и что наука помогает лучше понять, как был сотворен наш мир. Впрочем, брошюры были довольно скучными. Во всяком случае, я ни разу не замечала, чтобы отец перелистывал страницы. Я решила, что он только притворяется, будто читает. Улыбка, тронувшая его губы в тот день, когда он впервые после падения заговорил, пропала с его лица.
Временами я садилась рядом с ним и начинала разбирать ведро, полное грязных камней, принесенных мной с Черной Жилы. Мне хотелось развлечь его, вновь зажечь интерес, который когда-то в нем пылал, но он не удостаивал мои находки даже взглядом.
— Отец, ты боишься возвращаться на берег? — спросила я как-то раз, когда мы сидели вдвоем.
Отец глубоко о чем-то задумался, я вертела в руках два «крокодиловых зуба», гадая, а зубы ли это — или, может быть, кости?
Он не ответил. Отец смотрел прямо перед собой. Туда, куда вела улица, словно видел на ней что-то незримое для всех остальных.
— Ну же! — упрямо продолжила я. — Скажи! Боишься? А я вот не боюсь. Я теперь хожу к морю совсем одна! Могу и тебя взять с собой, если вдруг тебе страшно. Прихватишь с собой тросточку, а там, где тропа чересчур уж извилистая и скользкая, будешь держаться за меня. А на берегу сядешь на камни и станешь высматривать окаменелости.
Но он по-прежнему молчал и неподвижно смотрел перед собой.
— Отец, ты что, оглох? — спросила я и потянула его за рукав. Казалось, он был где-то очень далеко, в тысяче миль от меня. Он поднес руку к белому шраму на голове, похожему на след червя, ползущего по ракушке. — Голова по-прежнему болит?