В итоге (СИ)

После нескольких неудачных попыток встать мне всё-таки это удаётся. Надо бы сходить к врачу и спросить, когда же меня отсюда на волю выпустят.
Только я хотела выйти из палаты, как вдруг в дверном проёме появилась улыбающаяся физиономия медсестры:
— Пришла твоя мама. Она ждёт в коридоре. Ей можно войти или ты ещё не хочешь её видеть? — спросила женщина.
— Какая мама? А, эта мама. Думаю, ещё рано для визитов.
Уже и забыла, что у меня есть мамозаменитель. Вот же! Тяжко мне сочетать свою старую и новую жизни.
— Дожили! Дети уже не помнят, что у них мамы есть! Ну, нельзя же так! Она же беспокоится! Она до сих пор здесь? Я уже и позабыть успела про существование этой медсестры, пока она не начала давить мне на мозг своими нотациями. Какая надоедливая. Она будет бесить меня, пока не соглашусь с тем, что эту женщину надо впустить. Похоже, что визит к врачу придётся отложить на неопределённый срок.
— Ну ладно, ладно! Впустите её.
В тот миг, когда я произнесла эти волшебные слова, она замолчала и опять улыбнулась. Нет, ну вот надо было лезть к человеку лишь для того, чтобы заставить делать то, что тебе хочется?
— Вот так бы сразу и сказали! — она радостно замотала головой и убежала за «мамой». Я только недавно встала, а уже так вымоталась. Что ж дальше со мной будет…
Через несколько секунд вбежала она:
— Доченька! Как ты себя чувствуешь? — обняла меня женщина и, поглаживая по голове, засыпала вопросами. — Папа и твой лечащий врач сейчас подойдут. Хочешь, чтобы я позвонила твоей сестре? — вопрошающе посмотрела она на меня.
— Мама, я вас не знаю, но со мной всё в порядке. Не стоит вам беспокоиться и беспокоить сестру. — Я выговорила всё это на одном дыхании, а потом посмотрела на её лицо: на глазах женщины появились слёзы.
— Бон А, почему? Я же твоя мама! — в порыве рыданий говорит она.
Я не успела оправдаться, как в этот момент зашёл «отец» и мой лечащий врач:
— Привет! — улыбнулся папа и посмотрел на заплаканную женщину. — Дорогая! Что с тобой? — подбежал он к ней.
— Здравствуйте. Я сказала, что, сколько бы мама ни приходила, всё равно не могу её вспомнить. И вас тоже…
Отец посмотрел на меня. Его глаза буквально кричали о боли, которую он почувствовал от моих слов. Даже представить боюсь, что испытывает родитель, когда ребёнок, которого он вырастил и воспитал, говорит ему, что они не знакомы. Боже, как же мне стыдно!
— Понятно, — наконец заговорил доктор. — Значит, ты так ничего и не вспомнила. В больнице я тебе помочь ничем не смогу, но вот если ты снова начнёшь вести прежний образ жизни, то наверняка всё вспомнишь! — ободряюще сказал доктор.
Судя по лицам родителей, эта идея им понравилась. Скорее всего, я не смогу вернуться к прошлому образу жизни, так что мне и самой интересно, как жила прошлая хозяйка этого тела.
— Ну, раз тебя и твоих родителей всё устраивает, то мне нужно подготовить некоторые бумаги к выписке. С тобой мы ещё увидимся! — он помахал мне рукой. — Уважаемые родители, давайте отойдём на пару минут, мне нужно кое-что обсудить с вами.
Мама и папа проследовали за доктором в коридор. Через оставленную ими щель в дверном проёме мне был прекрасно слышен их разговор.
— Если честно, — начал врач, — мы немного в замешательстве. Пока что не знаем, в результате чего появилась амнезия, но, думаю, если Бон А сдаст ещё несколько анализов, причина станет известна.
— Хорошо. Мы привезли немного её вещей. Надеюсь, это поможет ей хоть что-то вспомнить, — сказала мама.
— Да, это очень поспособствует возвращению памяти.
— Кстати, когда мы сможем забрать её домой? — поинтересовался папа.
— Через два-три дня. Если можно будет что-то сделать, то мы это сделаем. Не волнуйтесь! Всё с вашей дочерью будет хорошо! — заверил родителей доктор.
  
Глава 5
 
Широкая улица, многоквартирные дома явно несвежей постройки, а выше — частники, их домики ещё старее. В некоторых окнах виднеется сохнущее на верёвках бельё и очертания крохотных комнатушек. Где-то неподалёку слышен лай собак и звук стучащих о рельсы колёс поезда. На столбах в несколько слоёв наклеены объявления. Всюду неприкаянные вещи, коробки и растения в огромных горшках. Рядами стоят фонари, работающие через один.
 
Медленно иду по дороге, разглядывая все вокруг. Меня охватывает жамевю: знаю этот район вдоль и поперёк, но сейчас всё словно впервые. Если повернуть голову направо, можно увидеть дом, в котором жил Кенсу, я с этим мальчишкой ходила в одну младшую школу. Он всегда интересовался китайской культурой. Родители увлечение мальчика поддерживали и даже развесили по дому разные тематические украшения. Но, как я слышала, к окончанию средней школы интересы Кенсу сильно изменились. По прошествии нескольких лет, над входной дверью по-прежнему висит китайский фонарь, а рядом со звонком приделана небольшая позолоченная табличка с надписью «欢迎»1. Думаю, это какое-то приветствие, я плохо читаю по-китайски.
Напротив дома моего бывшего одноклассника стоит кафе с небольшой статуей Манэки Нэко у входа. Между ушами этой кошки протёрта плешь, потому что все посетители, перед тем как зайти, гладили её по голове. Некий ритуал. Владельцем этого заведения был старый японец Дзин — невысокий, но довольно крепкого телосложения мужчина, всегда ходивший в белой рубашке, синих отглаженных брюках и лакированных туфлях. У нас с Дзином были дружеские отношения. Он постоянно задавал мне какой-нибудь вопрос по школьной программе и, если я отвечала правильно, давал мне мягкий ирис. Клянусь, вкуснее его ириса я никогда не ела! Это была неплохая мотивация. Дзин обожал японскую музыку восьмидесятых годов, поэтому постоянно включал её, но сейчас из его кафе доносится фортепианное соло в стиле джаз. Я прислушалась, протёрла глаза и вновь посмотрела на кафе. Под фундаментом здания образовалась воронка, в которую провалилась Нэко, и из-под земли вырос ещё один этаж. Осыпалась красная краска, и маленькая кафешка переросла в ресторан с зеркальным фасадом. «J`Diamond» — так гласит сверкающая вывеска.
Слышу визг тормозов и отскакиваю на обочину. Из большой чёрной машины высунул голову мужчина и, прокричав: «Куда лезешь!», залез обратно. Автомобиль подъехал к большому особняку по соседству со старым разваливающимся домиком Кен Су.
Около этого богатого дома цветёт куст вереска, издающий приятный горьковато-сладкий аромат, но если спуститься вниз по склону, то воздух там пахнет плесенью, переполненными мусорными баками, смесью дешёвого алкоголя и сигаретного дыма. Люди, которые спускаются вниз, перестают благоухать дорогими одеколонами и цветами, а те, кто поднимается вверх, облачаются в дорогие костюмы и шикарные платья. Мимо меня прошли две женщины с сигаретами в руках. У обеих изо ртов лилась грязь, и даже шлейф дорогих духов, тянущийся за ними, не перебил запах той сырости, из которой они вышли. Да, они поднялись наверх, но забыли стать людьми. По дороге проезжают ещё несколько машин, а за ними пожилой мужчина на старом мопеде. Вся улица вмиг стала похожей на шахматную доску: пешки смешались с королевами, дома богатых чередовались с домами бедных. Все это биологическая конкуренция, в которой успех одного зависит от неуспеха другого. Это стык западного индивидуализма и азиатского традиционализма. И каждая сторона словно является важной составляющей меня самой, будто сознание делится на две части.
В отражении окон «J’Diamond» вижу маленького ребёнка. Не могу точно разглядеть его лица, просто знаю, что это моё отражение. Пячусь назад и убегаю прочь. Всё бегу и бегу. Ноги устали, дыхание сбилось. До вершины осталось лишь повернуть за угол. Я свернула и, опершись рукой о столб, остановилась. Думаю, пробежала не меньше километра, но оборачиваюсь назад и понимаю, что всего лишь несколько метров. Солнце высоко, и на улице так душно, словно асфальт, бетон и даже деревья — это одна большая раскалённая сковорода, а я на ней — маленькая рыбёшка.