Лето в январе (СИ)

Шастун снова реагирует на внезапное оповещение телефона, и улыбка буквально спустя секунду стирается с его губ. Он напряженно смотрит на экран, а после, сжав телефон в руке, встает на ноги.
— Оксан, только обещай не бить, — произносит Антон, и девушка поворачивается к нему, сжимая в руках бокалы.
— Что такое? — все еще улыбается она, и Шастуну хочется ударить себя по лицу за следующие слова.
— Мне уехать надо, — виновато произносит он.
И девчонка гаснет.
Она опускается с носочков на ступни, широкая улыбка пропадает с губ, и глаза теряют свой блеск. Она поджимает губы, оставляя бокалы на столешнице, и непроизвольно горбит плечи.
Оно ломает ее.
— Не страшно, — улыбается она, поворачиваясь к парню. — Я всё равно поработать собиралась. Спасибо, что заскочил.
Одиночество Оксану убивает. Оно ломает ей хрупкие кости.
Антон подходит к подруге и целует ее в макушку, приобнимая рукой за шею. Шастун для Оксаны — старший брат, в котором она всегда нуждалась. Всегда поддержит, выслушает, поймет.
Наверное, именно поэтому у нее подруг было всегда не так много. Антон был ее абсолютным спасением.
Он снова извиняется, на что девушка только качает отрицательно головой, мол, перестань; прощается с Оксаной немного скомкано, потому что снова весь в телефоне, и, натянув на ноги кроссовки, обещает ей завтра позвонить, после чего закрывает за собой дверь.
И в дом снова просачивается из-под плинтусов гнетущая тишина. Оксана на мгновение закрывает глаза. Вдох. Сжатые на предплечьях руки. Все будет хорошо.
Почему никто не предупредил, что это будет так трудно?
Девушка мотает головой и возвращается на кухню. Сбросив остатки ингредиентов в миску, Оксана мешает все это, заправляя соусом, а после… ставит миску в холодильник, даже к ней не притронувшись. Она берет один бокал, останавливает свой выбор на белом вине и идет в гостиную, усаживаясь возле дивана и упираясь ступнями в рядом стоящий журнальный столик.
Пятничный вечер, который мы все заслуживаем.
Фролова включает телевизор. Какое-то время устройство разогревается, и за это время она успевает налить себе половину бокала. Она делает небольшой глоток, и в тот же момент он встает у нее поперек горла, потому что происходящее на экране дает ей звонкую пощечину.
«Век Адалин».
Оксана прячет лицо в ладонях и старается подавить в себе желание пойти на кухню и покурить. Девчонку ломает, и она не справляется. Вскакивает с места, хватая с журнального столика пачку сигарет.
Она садится на подоконник, сжимает слишком сильно зубами белый фильтр и старается чиркнуть зажигалкой, но дрожащие руки ее подводят. С пятой неудачной попыткой девчонка не выдерживает.
— Нельзя вечно избегать людей, Адалин, — звучит голос из колонок в гостиной. — Остановись. Хватит убегать.
Оксана обнажает зубы в плаксивом оскале и бьется затылком о пластиковую белую стену возле окна. И с каждой последующей секундой ей все хуже. Внутри что-то накаливается и начинает дрожать. Она так устала. Господи, так устала.
— Я хочу, чтобы это закончилось! — срывая голос, внезапно кричит Фролова, хватаясь за голову, и в следующую секунду чуть не лишается рассудка, оглушаясь от трели дверного звонка.
Девчонка вздрагивает и замирает. Сердце пропускает один гулкий удар, не разбивая глухим импульсом грудную клетку. Оксана медленно поднимается на ноги, двумя быстрыми движениями смахивая с щек две противные слезы.
Наверное, Антон забыл что-нибудь. Ну конечно. Кто же еще? Фролова тут же успокаивается от собственных мыслей. Возможно, она не останется одна в этот пятничный вечер, и у Шаста поменялись планы.
Обрадовавшись, девушка широко улыбается и, в несколько шагов почти добежав до двери, тут же ее открывает. И замирает.
Сердце напрочь отказывается работать.
Сережа стоит перед ней собственной персоной, тяжело дышит, будто долго до этого бежал, и смотрит на девчонку, которая сама застыла в дверях, не в силах пошевелиться. Но один его взгляд — один, сука, взгляд, — и Оксана понимает, как страшно сильно нуждалась в нем все эти дни.
 
Зачем ты сделал это со мной?
Девчонка красивая. Такая красивая. Боже, блять. Матвиенко эти несколько дней без нее поперек горла встали, и он знает, что сам, блять, виноват. Во всем, сука, виноват.
Он загибался. Загибался, блять, без нее.
А ведь Шастун его предупреждал. Да и он сам себя предупреждал, но советов, разумеется, не слушал.
— Прости, — на выдохе произносит он, не в силах перестать смотреть на нее.
Такие огромные, блять, глаза. А в них — космос. Гребаная Вселенная, в которой не страшно и погибнуть. Девчонка несколько раз моргает. Чуть хмурится, не понимая, и сглатывает.
— За что? — покачав головой, шепотом спрашивает она.
И в груди что-то резко так защемляет; как по щелчку — р-раз. Серёжа делает два шага вперед и, обхватив лицо девчонки ладонью, резко наклоняется к ней, прижимаясь своими губами к её губам.
Лишая воздуха. Отключая мысли. Оксана задыхается от прикосновений мягких губ и выдыхает горячий выдох в поцелуй, зажмуривая глаза и сильнее склоняя голову вправо. Позволяя ему углублять поцелуй.
Позволяя ему, блять. Позволяя.
Он нажимает большим пальцем ей на подбородок, заставляя распахнуть губы, и скользит языком внутрь. И внизу живота все переворачивается кульбитом. Трижды.
Леша тебя не достоин. Он тебя, блять, не достоин.
Сережа мягко втягивает в себя ее нижнюю губу и, чуть отстранившись, соприкасается с девушкой лбами. Сердце лупит по ребрам так сильно, что того и гляди — появятся трещины, дыхание тяжелое и частое, а в голове шум, и ноги почти не держат.
— За это, — одними губами произносит Матвиенко и, не дав девушке опомниться, вылетает из ее квартиры, закрыв за собой дверь.
Оксана шарит рукой, стараясь найти опору, и, когда наконец прислоняется спиной к стене, спускаясь по ней вниз, чтобы сесть, касается кончиками пальцев своих губ.
Девушка закрывает глаза. Что, блять, они только что сделали? Она же… хорошая жена? И слова в сознании звучат уже не так уверенно.
Останься в моей голове. Без тебя там слишком одиноко.
Губы все еще пульсируют, запечатав на себе поцелуй Серёжи. И на них — его вкус. А в легких до отказа — запах.
***
Арс (20:33): Спасибо
Антон (20:35): За что?
Арс (20:37): Что ты есть
Попов откладывает телефон в сторону, заблокировав экран, и трет лицо ладонями, крепко зажмуривая глаза. Несмотря на то, что Арс написал эти слова, он все равно корил себя. Потому что снова сделал это.
Снова сказал пацану, что в нем не нуждается.
Ебучая ложь.
Арс нуждается.
Кьяра живет у него всего три дня, но у Арса уже нервяк. Девчушка хорошая, страшно веселая и очень послушная, что нетипично, насколько он знал, для детей, которые на пороге кризиса трехлетнего возраста, что представляет из себя абсолютную поперечность ребенка а-ля «да — это нет», а «нет — это да».
Девчушка же, наоборот, будто чувствует, что папе и так тяжело, поэтому старается быть послушной. Она кушает всю манную кашу на завтрак, показывая папе дно пустой тарелки и улыбаясь при этом так, будто стала олимпийской чемпионкой.
Она ложится на обеденный сон точно по часам, после прогулки и обеда, спит ровно два с половиной часа и, проснувшись, тихонько ворочается, первое время не позволяя себе позвать папу на всю квартиру, чтобы оповестить о том, что она проснулась.
Малышка страшно любит мозаику и копошилась с ней однажды целый вечер, пока Арс старался сосредоточиться на работе, но у него все равно не особо получалось, потому что он внимательно следил за тем, чтобы она никуда эти маленькие детали не пихала, кроме как в специальные лунки на основе.
Казалось бы, мечта, а не ребенок. Живи и радуйся — ты справляешься! И это несмотря на то, что сраная манная каша получается с охуетительными комками, которые девчушка тактично сваливает всякий раз за пределы тарелки.