Крымский оборотень

– Расскажите подробнее, как это было, – попросил Завьялов.
– А что было-то? – нехотя ответила женщина. – Ничего и не было. Расстались – он и ушел. Вот с той поры ни слуху о нем, ни духу. Где-то, наверно, он есть и сейчас. Да только мне без разницы.
– И что он сказал перед уходом? – спросил Завьялов.
– Если не считать всяких обидных слов, то можно сказать, что и ничего, – грустно усмехнулась женщина.
– Ну, обидные слова, это понятно, – нетерпеливо произнес Волошко. – При разводе оно всегда так бывает…
– Что, и ты тоже разведенный? – стрельнула глазами Надежда.
– Это тебя не касаемо! – недовольно ответил Волошко. – Потому что не ты нас допрашиваешь, а мы тебя! Понятно это тебе или нет?
– Понятно, – самым невинным голосом ответила женщина.
– А тогда отвечай, что еще помимо обидных слов сказал тебе на прощание твой муж! – потребовал Волошко.
– Сказал, чтобы я его не ждала. Потому что наша любовь закончилась.
– Вот так прямо и сказал? – не поверил Волошко.
– Прямо или криво – уж я того не ведаю, – ответила женщина. – Но сказал. И ушел. Вот с тех пор я его и не видела. И видеть не желаю.
– И все же из-за чего вы расстались? – спросил Завьялов.
– Ну, так сразу и не ответишь, – вздохнула женщина и искоса глянула на Волошко. – Вот спросите у своего товарища, из-за чего он расстался со своей?.. Думаете, он вам ответит? Сложное это дело…
Волошко возмущенно открыл рот, чтобы сказать много разных слов в адрес женщины, но Завьялов, улыбаясь, остановил его взмахом руки и стал выжидательно смотреть на Надежду.
– Ненадежный он какой-то, – после молчания сказала Надежда. – Как с таким жить? Уж лучше одной…
– Ненадежный – это как? – спросил Завьялов.
– Ну, как… – пожала плечами женщина. – Вот, скажем, ты – надежный. А он, – она указала на Волошко, – ненадежный. А точнее и не скажешь…
Волошко вновь возмущенно открыл рот, и вновь Завьялов не дал ему произнести ни слова.
– Он что-нибудь рассказывал о себе? – спросил Завьялов.
– Почти ничего, – ответила женщина. – Я, конечно, спрашивала, потому что как же оно так – жить с ним как с мужем и ничего о нем не знать? Но он молчал… Сказал лишь, что ему без разницы, при ком жить – при немцах или при советской власти… У него, мол, такая хлебная профессия, что он нигде не пропадет.
– Он не говорил, что это за профессия? – спросил Завьялов.
– Нет, не говорил. Хотя я и спрашивала. Но он лишь улыбался и начинал говорить на другие темы. Конечно, мне это не нравилось. А вдруг он вор? Или какой-нибудь душегуб?
– А почему он не на фронте – этого он тебе не говорил? – обрел наконец дар речи Волошко.
– Как же, говорил, – ответила женщина. – Сказал, что не взяли по болезни. Из-за грыжи… А только…
– Что? – насторожился Завьялов.
– Не замечала я у него никакой грыжи, вот что, – сказала женщина. – Я даже однажды у него спросила: а где, мол, твоя грыжа, почему ее не видно? А он рассмеялся и сказал, что она у него внутри. И стал говорить о чем-то другом.
– Угу… – задумчиво сказал Завьялов. – Значит, внутри… Вы вот что, – он глянул на Надежду. – О том, что мы были здесь – никому ни слова. И о чем говорили, тоже помалкивайте. Вам понятно?
– А если прознают и спросят? Соседи, они такие глазастые!
– Скажете, что приходили насчет постоя. Но посмотрели и ушли, потому что вам и самой тесно.
– Он что же, и вправду что-то натворил? – спросила Надежда. – Может, он какой-то замаскированный? Ох ты, господи… А я-то с ним жила! Что же, теперь и я у вас под подозрением?
– Вот какая же ты неуемная бабенка! – с негодованием произнес Волошко. – Ну вот никак не кончатся твои ненужные вопросы!
– Да ведь как же так – ненужные? – не согласилась Надежда. – Коль вы ищете моего бывшего мужа! Ведь и меня небось затаскаете! А я-то совсем ни при чем! Ну, жил он со мной при немцах. Так ведь он был свой, а не немец! А разве это грех, когда свой? Ой! – вдруг воскликнула она. – А может, он был замаскированный немец? Ведь недаром же он ничего о себе не говорил! И про грыжу врал… И руки у него такие… совсем не наши руки. Будто он этими руками и не делал в жизни ничего… Ох ты ж, боже! Ведь затаскаете меня, безвинную!..
– Тьфу! – сплюнул Волошко и вывалился из комнаты. А вслед за ним вышел и Завьялов.
Какое-то время они стояли посреди улицы и слушали доносящиеся из дома невнятные причитания Надежды. Вволю наслушавшись, Волошко почесал затылок и сказал:
– Наблюдение бы установить за домишком. Да и за этой чертовой бабой тоже. А вдруг этот Бильярдист вздумает ее навестить? Или, может, она тайно с ним встречается, а нам о том не сказала… От такой суматошной бабы чего угодно можно ожидать.
– Не надо никакого наблюдения, – не сразу ответил Завьялов.
– Это почему же так? – удивился Волошко.
– Думаю, что в наблюдении нет никакого проку, – сказал Завьялов. – Мне кажется, что этот Бильярдист, кем бы он ни был, сейчас далеко. И обратно в Симферополь не вернется.
– Ну, тогда дело становится совсем уж интересным, – в раздумье проговорил Волошко.
– Интересным, – согласился Завьялов. – И чем дальше, тем интереснее.
    
11
Тем временем Ольхин и Вашаломидзе разбирались в оставленных гестаповцами документах. Немецкого языка они не знали, поэтому полковник Колодезев выделил им в помощники переводчика – юношу в очках и с погонами младшего лейтенанта. Переводчика Гиви Вашаломидзе встретил с недоверием.
– Ты знаешь немецкий язык, да? – спросил он у юноши.
– Так точно, – ответил младший лейтенант. – Перед войной я окончил университет. Изучал романо-германскую филологию.
– Э, что за наука? – мрачно поинтересовался Гиви.
– Немецкий язык и немецкая литература, – пояснил юноша. – Ну, и другие языки романской группы. Которые похожи на немецкий.
– Зачем ты изучал такой язык, слушай! – энергично взмахнул рукой Гиви. – Для чего тебе знать такой плохой язык!
– Не такой уж он и плохой, – переводчик улыбнулся. – По-своему он даже красив. А уж литература – тем более.
– Слышал я их красивый язык на фронте! – Вашаломидзе скривился. – Слышать больше не могу!
– Ну, Шиллер и Гейне в этом никак не виноваты, – по-прежнему улыбаясь, сказал юноша. – Они не могли знать, во что превратится их страна.
– Кто такие? – недоверчиво спросил Гиви.
– Великие немецкие поэты, – пояснил младший лейтенант.
– Э! – недовольно произнес Гиви. – Все равно плохой язык.