Диагноз Дракона
Леру всё это начало утомлять. Её интересовала история, произошедшая в реальном мире, а не в мире фантазий. Разговор уходил совсем не в ту сторону, которая была ей нужна. Она подняла руку.
— Валерия, у вас есть вопрос? — взгляд пациента встретился с её взглядом, и ощущение жути пронзило её, как будто она целиком проглотила кусок льда. Ей понадобилось волевое усилие, чтобы выдержать этот взгляд, полный звериной дикости, и стального контроля над ней.
— Откуда вы знаете моё имя… в смысле нет, расскажите, пожалуйста, о вашей жизни до этого… происшествия. Вы были осуждены?
— Я отвечу на оба вопроса, — это был тон кошки, играющей с мышью, — На вашей тетради написано ваше имя. Вы, должно быть, очень прилежная студентка, раз подписываете её. Насколько я помню, обычно это практикуют в школе. Уважаю. Но к вашему главному вопросу. Я был мультипликатором, и скверным человеком. Я устроил дома побоище, побил жену. И матери досталось. Они подали в суд, хотели посадить меня. Может, я это заслуживал, но судья решил, что с меня хватит условного срока. Я исполнял всё, что было предписано. И винил себя за то, что сделал. Я хотел искупить вину. Это было… отвратительно. Я был отвратителен. Мне хотелось умереть, но не хватало воли сделать это с собой. Я был слишком ничтожен даже для того, чтобы пойти на верную смерть в мире Чудес. Но там мне представилась возможность искупления. Возможность пожертвовать собой ради друзей, и я переборол свой страх, отдавшись смерти. Но, уже будучи на полпути к гибели, я понял, что самобичевание не поможет ни мне, ни моим друзьям. И тогда моя сила высвободилась, и я разорвал наших врагов, — дикая жажда крови наполнила его взгляд, — Я смял их. Всех тех, кто хотел причинить зло моим друзьям. Я опрокинул их. Они пали передо мной — и я раздавил их. Выжег. Изничтожил. Только одному удалось уйти. Мерзкому некроманту. Я расчленил его хрупкую плоть, но его дух находился в филактерии, местоположения которого я не знал. И этот уродец восстановил своё тело… простите. Я, кажется, вас напугал. Досадно.
Это было правдой. С каждым словом о гибели его врагов, взгляд Александра наполнялся диким, маниакальным, чудовищным, кровожадным чувством упоения убийством. Лере очень хотелось как-то прервать его, увести разговор в другую сторону, но она оцепенела, как будто кусок льда внутри оказался сильнее её тепла и заморозил её. Нечто подобное, судя по всему, было и с другими студентами, и с Владимиром Захаровичем. Оцепенение ушло только тогда, когда дикий взгляд потух, сменившись мягким и немного виноватым. Нескладный человек со спутанными волосами просто сидел на главном стуле и ждал вопросов. Лера снова взяла себя в руки. Главным, что она услышала, была история домашнего насилия, наказание за которое не было исполнено, и девушка продолжила вскрывать эту несправедливость.
— Можете рассказать о ваших отношениях с женой?
— Да, могу… По правде, их не было. Я по молодости создал себе романтический образ, наложил его на понравившуюся девушку, влюбился… ненадолго, но успел жениться. Очень скоро понял, что развлечения и творчество для меня важнее отношений с женой. Начались скандалы… Да. Маме моя жена оказалась ближе, чем мне. Они обе хотели… ребёнка, наверное. И их раздражало, что я трачу много времени в компьютерных играх.
— А вы работали?
— Да. Я упоминал о творчестве. Я был мультипликатором. В основном занимался рекламой, но и мультики для детей делал. Но у меня было правило: работа — на работе, а после работы время только моё. Жене это не нравилось. Она хотела моего времени — и я уделял его ей. Но она хотела всё моё время. А мама хотела, чтобы я работал больше. Хотя, скорее их раздражало, что я играл.
— А вам не кажется, что вы пытались уйти от реальности в игру? — спросила Катя, одногруппница Леры, полноватая студентка в очках.
— Нет, не кажется. Я это знаю, и шёл на это сознательно. Работа, хоть я её и любил, не давала мне нужной свободы, а всё за её пределами было… пустым. Только презрение и периодические скандалы. Упрёки. Поэтому я пытался убежать от этой реальности.
— Так может, в этом и была причина таких взаимоотношений?
— Хороший вопрос, Екатерина. Я думал об этом сто сорок два года. Драконья память — забавная штука. Хранит всё, что кажется важным, до деталей, но упускает то, что кажется ничтожным. Я в деталях помнил влюблённость, свадьбу, первые недели, а потом — только скандалы. И эти скандалы начались прежде, чем я установил игру, в которой пропадал по вечерам — о да, я в деталях помню скачивание, первые часы игры, логин и пароль, соклановцев, первый рейд, первый клановый бой… и перемежающую всё это ругань близких. Иногда — выпуск очередной серии моего мультфильма. И вот, анализируя свою память, одним прекрасным вечером, сидя на скале и любуясь жёлто-малиновым закатом, я понял, что причина была не в игре. Я полюбил не женщину, а созданный мною образ этой женщины. И она не стала стремиться к этому образу. Её нельзя за это винить. Вина — на мне. А такие отношения долго длиться не могли.
— Тогда почему вы не развелись? — спросила Лера.
— Лень и кривое воспитание, Валерия. Я был научен, что брак — это навсегда, а развод — это аморально. И сам развод — это ряд скандалов, потом возня, делёж имущества… а мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое. Я виноват в том, что не понял, до чего эта ситуация может дойти.
— Вы часто говорите о вине.
— Потому что я её чувствую. Да, я искупил её, спасая жизни и жертвуя собой. Но я поднял руку на жену и мать. Это останется со мной навсегда.
— А вы не чувствуете вину за тех, кого вы… изничтожили?
— О, вам трудно будет это понять. В том мире тот, кто взял в руки оружие и пошёл воевать, даёт право и разрешение убить себя, если допустит это. Наши воины редко умирают по-настоящему, но и не боятся этого. Мы чётко осознаём, что смерть — это не конец, а гибель в бою за свои идеалы — одна из лучших смертей. Убийством тех, чьи идеалы — порабощение и угнетение, и кто берёт в руки оружие во имя этих идеалов, их убийством мы гордимся.
— Вы называете мать и жену только матерью и женой. У них ведь есть имена…
— Лидия и Анна Афинские. Да, я и не помню, когда последний раз называл их так. Наверно, прошло больше двухсот лет с тех пор. Или нет… Наверно, всё-таки нет.
Леру начали раздражать эти намёки на другой мир. Уверенность в том, что ключ к разгадке находится в реальности, только усиливалась. Впрочем, больше у неё вопросов не было. Она вопросительно посмотрела на Владимира Захаровича, ожидая, что тот, наконец, отреагирует на происходящее и уведёт отсюда ужасного человека. Этот её взгляд, похоже, подействовал на преподавателя. Тот будто опомнился, и обратился к группе:
— Очень хорошо. Может у кого-нибудь ещё есть вопросы?
Вопросов не было. Студенты оцепенело сидели, вжавшись в спинки кресел и стульев. Только Лера, казалось, сохранила свою долю контроля над ситуацией, да Катя безразлично помахивала ногой. Она, как и остальные, вжималась в кресло, пока её не осенил тот самый вопрос про игры, и теперь сидела с таким видом, будто ей всё понятно, и все думающие существа в комнате должны понимать ровно то же самое, что она.