Ты любишь предателя

– Если ты посмотришь внимательнее, то обнаружишь, что тени лежат неправильно, – говорит Ханна и указывает на какое-то жалкое растение у нижнего края фотографии, которое отбрасывает четкую тень, а потом – на глубокое декольте Беверли, на котором не проявляется никаких теней от головы или груди. Ее опущенная вниз рука также не отбрасывает тени.
– Это может скорректировать даже бесплатное приложение для обработки фотографий, – говорю я не слишком уверенно, безотрывно смотря на браслет.
– Я знаю, поэтому и пытаюсь связаться с ней. Она отвечает на каждый комментарий. – Ханна пролистывает вниз и показывает мне, что имеет в виду. – Зато не реагирует ни на одно сообщение в «Директ». – Ханна открывает свои сообщения, и я вижу чат с сообщениями только от нее. – Так не только у меня, но и у Джоша тоже.
От этого имени у меня колет в груди. Предательство и злость, как кислота, насквозь прожигают жилы и наивное сердце.
– Самое внятное доказательство того, что с фотографиями, возможно, что-то не так, это браслет. Таким образом, скорее всего, это ее старые снимки. Если бы у нас был браслет, мы могли бы наконец пойти с ним в полицию и не прослыть сумасшедшими.
Я сглатываю слюну. Едва ли она могла яснее выразить, что только из-за меня у нас на руках ничего нет, даже если в ее словах нет и намека на упрек, а только бесконечная печаль, которая душит меня и пробуждает стремление сделать все, чтобы немного утешить мою подругу. Я откашливаюсь и обнимаю Ханну.
– Мы выясним, что с ней произошло. И у тебя будет свой эксклюзивный разоблачительный материал, с помощью которого ты привлечешь к себе внимание каждого, кому есть что сказать в мире репортажа. Пулитцеровская премия тебе обеспечена! – Я поворачиваю ее голову, чтобы она смотрела на меня, и дарю ей самую ободряющую улыбку, на которую только способна в этот момент.
Она медленно опускает веки, мышцы челюсти напряжены. Улыбка, которую она пытается из себя выжать, жалкое подобие моей. Но неважно, как долго я на нее смотрю и пытаюсь, как раньше, проникнуть в ее мысли, я наталкиваюсь на препятствие, которое непреклонно противостоит мне.
 
Глава 5
ПОНЕДЕЛЬНИК, 30.11.
Колокол на часовне по ту сторону древних зданий Главного Двора оповещает о начале следующего часа. В первый раз за несколько недель я захожу в старую библиотеку, где многочисленные студенты предаются магии письменного слова. После того как меня приняли в Вороны, мне больше не нужно для поиска информации и учебы возвращаться в пахнущий кожей, чернилами и пылью читальный зал. Но когда я прохожу мимо студентов, сидящих за маленькими столиками, то ощущаю тяжесть потери. Может, это и приятно, когда тебе все приносят прямо к ногам – точнее, в Дом Воронов – но это просто не то же самое чувство.
Я медленно иду дальше, впитывая в себя впечатления. Пятна света, которые последние лучи солнца с обратной стороны сводчатых окон справа от меня наносят на старый деревянный пол и массивные темные полки. Пыль, что танцует в падающем свете и распространяет запах старых книг. Напряженная тишина, которая нарушается перелистыванием страниц.
Я подхожу к двери редакции «Сплетника». Стоит ее открыть, как из спокойного мира старой библиотеки меня затягивает в полнейший хаос. Музыка и громкие голоса оглушают меня, так что в первый момент я стою совершенно потерянная, пока какая-то студентка c всклокоченной кучерявой шевелюрой не бросает мне вслед свое «Тсс!» Я быстро захожу в помещение редакции и закрываю за собой дверь с, очевидно, хорошей звукоизоляцией.
Письменный стол, стол главного редактора, теперь явно не для одной Ханны. Когда я была здесь последний раз в начале семестра, она готовила первое издание «Сплетника» практически одна – в связи с чем я предложила ей свою помощь, хотя не собираюсь делать карьеру в СМИ. Теперь только на ее рабочем месте, расширенном за счет длинного стола, сидят еще две студентки, а из большой соседней комнаты, которой Лука Сантьяго прежде мог пользоваться один, доносится шум вечеринки. «Сплетник», совершенно очевидно, больше не испытывает недостатка в кадрах. Из-за этого мне кажется еще более дурацкой идея здесь – под носом у Луки – продолжать вести расследование, чтобы он докладывал Келлану или кому бы там ни было, насколько мы все здесь скучны.
Благодаря стипендии и дополнительным курсам в Доме Воронов у меня по факту есть еще и необходимое время на подобного рода игры. Какая ирония… Isn’t it ironic… Я напеваю про себя мелодию песни Аланис Мориссетт и мыслями явно пребываю где-то в другом месте, так что кто-то наталкивается на меня.
– О, Кара, наконец-то ты здесь! – Лука стоит передо мной, нервно теребит слишком длинные рукава светло-серой рубашки и смотрит сияющими глазами.
Если смотреть непредвзято – не держа в голове, что он шпионит на Львов, – то выглядит он хорошо. Когда он улыбается, как раз как сейчас, его зеленые глаза не кажутся слишком блеклыми на фоне загорелого лица, а блестят, как лед на солнце.
Я ищу глазами Ханну, но ее нет ни на ее месте, ни среди студентов, которых я могу видеть с той точки, где нахожусь. После того как я здороваюсь с Лукой, он проталкивает меня в соседнюю комнату, где занят каждый стул даже у самой маленькой поверхности стола. Внутри слишком тепло и спертый воздух, здесь пахнет кофе, какой-то выпечкой и чипсами, которые стоят в маленьких пиалах в центре сдвинутых столов – главной рабочей зоны.
Лука замечает, как я морщу нос, устремляется прямиком к окну позади своего стола и распахивает его. Во время моего последнего визита стол еще стоял за дверью, так что Лука всегда имел возможность хорошо шпионить. Я бормочу свое «спасибо», и он, ухмыляясь, кивает мне.
– Ты будешь сидеть рядом со мной, – объявляет он и указывает на складной стул рядом со своим креслом с мягкой обивкой и подлокотниками.
Моя попа болит от одного только взгляда на него, и я подумываю о том, чтобы вернулись времена джентльменов. Но со вздохом ставлю свою сумку у стены под окном и опускаюсь на стул. Не плюхаюсь на него, а опускаюсь, потому что не уверена, что он не сломается под моим весом. Лука, забавляясь, наблюдает за моими телодвижениями, при этом поудобнее устраиваясь в своем кресле.
Когда я убеждаюсь, что складная штуковина подо мной выдерживает, я спрашиваю Луку, который все еще ухмыляется:
– Где Ханна?
– Встречается с каким-то очень важным информантом. – Он закатывает глаза.
От Ханны я знаю, что Лука изучает журналистику, но после этого жеста спрашиваю себя, делает ли он это добровольно или просто идет по чьим-то стопам. В конце концов, не он первый. За Тайлера специальность тоже выбрал отец. Я ненадолго закрываю глаза, чтобы умерить жжение, и продолжаю, обращаясь к Луке:
– Она оставила мне какое-нибудь поручение? – Я смотрю на неупорядоченную стопку газет и распечаток передо мной и до последней секунды надеюсь, что я не…
– Ты наш новый новостной фильтр, наш «взгляд на весь остальной журналистский мир».