Сказ о Владе-Вороне (СИ)
Влад нахмурился. Не знал он до этого никого сильнее главного волхва Златоуста. Тот, казалось, все мог, даже тучи перед сбором урожая разогнать, дабы ни капли из них не пролилось.
— Колдун никогда не сумеет обучить пользоваться внутренней силой, — не позволив Владу перечить, произнес Кощей, — поскольку черпает ее из мира внешнего, заимствуя у камней, трав, ветра и солнца или других людей, а вот завистью черной воспылает — это уж точно. Не любят волхвы княжеские, когда ученики превосходят их в чем-либо: больно страшатся лишиться места хлебного в тереме высоком.
За время, что он говорил, чаша собрала в себя квас, разлитый по полу, да на прежнее место на столе прыгнула.
— Вот и все, — улыбнулся Кощей. — И заметь: больше эта пакость византийская никому худа не сделает, разве лишь князь недоволен окажется, но с тебя какой спрос? Понял ли ты мое объяснение, Влад, сын князя Олега?
— Понял. Не пойду к волхвам. Только где же мне найти чародея в наставники?
— Не тревожься, — Кощей мягко улыбнулся и погладил его по волосам. — Все придет чередом: почувствуешь, как я сам когда-то, а теперь ступай, — и в глазах огонь сверкнул цвета листьев, едва-едва родившихся из почек. Влад хотел спросить, когда же с ним все это случится, но ноги вынесли его за порог и не останавливались до самых покоев, а потом навалился сон. Влад проснулся лишь к вечеру следующего дня, напугав няньку почти до смерти.
Князь темнее тучи ходил, а бояре по углам шушукались: мол, Кощей оказался сильнее византийского кудесника, а значит, все разговоры о вере в восточного бога — чушь, и не нужна на Руси. А уж когда какой-то заезжий богатырь, отхлебнув кваса из чаши, отказался идти в княжескую дружину за одни лишь почет и уважение, князь сам разбил ее вдребезги и даже хотел идти войной на Константинополь. Вовремя бояре отговорили его, подсчитав необходимые траты для снаряжения войска и схватившись за бороды.
…С тех пор минуло лет десять. Из отрока превратился Влад в юношу, учился ратному мастерству, а волхвам лишний раз старался не попадаться на глаза — чисто на всякий случай: помнил совет Кощея. Сам чародей в Киев приезжал, да больше не заглядывал в княжеский терем. Пару раз видел его Влад на Сенной улице: скакал он на вороном коне, огромном да злющем, словно демон арийский, ничуть не изменившийся внешне, только волосы до пояса отрастил и носил распущенными, а не завязывал в хвост или в косу по-печенегски.
В полном светловолосых людей Киеве выделялся он разительно, однако гордился своей инаковостью, а глядя на него, перестал переживать из-за внешности и Влад. Он ведь тоже нездешний. Еще в пятнадцать вымахал на голову выше князя, а в телосложении оказался тонок, даже изящен. Старая нянька все вздыхала да малохольным кликала, а бояре шутили: мол, не в коня корм. Темным цветом волос не походил Влад ни на кого в княжеском тереме, и если с мальчонки спрос невелик, то на юношу уже косились не по-доброму. Чужеродных киевляне привечали лишь на словах, а на деле подозревали во всех бедах, предательствах да сглазе-порче.
— Ночь совершеннолетия наступит, — повторял ему князь, и чем ближе к празднику зрелости, тем чаще, — тогда и свободным ты станешь от договора, мной и отцом твоим, князем Олегом, заключенного. Да только ведь и покровительству моему настанет конец, а нужен ли ты отцу спустя столько лет?
Влад на эти слова пожимал плечами. От отца он не получал никаких вестей, но и в Киеве оставаться не хотел.
А князь все гнул свое:
— На празднике ты в дружину и попросишься, кровь на угли костра прольешь, клятву принесешь, а я приму — как не принять, ты ж в тереме моем вырос, — и станешь ты богатырем русским.
Влад не отвечал ни да, ни нет, пусть и видел, что князю не нравится молчание. Если и занимало его недовольство, то не особенно, гораздо сильнее радовало Влада исполнившееся Кощеево обещание: сначала сны явились странные, все внутри переворачивающие, зовущие за виднокрай и далее, а потом проснулась сила. Влад мог лучину в горнице запалить взглядом, а запершись в опочивальне, оставив тело свое человеческое как бы спать, сам же носился в небе черным вороном. Именно в этом обличии приходили к нему пророчества и видения; казалось, он все про всех знает, и даже если к самому солнцу поднимется — не опалит крыльев, а в Правь попадет и побеседует с богами.
Очень хотелось ему Кощея отыскать — хоть в человеческом облике, хоть в птичьем, — но тот, видно, сильный отворот на себя навел. Множество раз, завидев издали черного всадника, отправлялся Влад к нему навстречу, да только на полпути забывал напрочь, к кому шел и что желал, а Кощей тем временем уже за его спиной оказывался.
Ох и гневался же Влад на подобные уловки, и нет-нет, а в сердцах невольно желал Кощею плохого. Самому чародею точно от того не делалось ни тепло, ни холодно: кроме Влада, зла ему желал и сам князь, и его волхвы, и бояре — скопом и по отдельности, да и простой люд поминал крепким словом — не получалось у них ничего. Впрочем, если не колдунством смертным, то молвой черной окутать его вполне вышло. Каких только ни ходило слухов по Киеву.
За силу и стать молодецкую, не ушедшие с годами, принялись величать Кощея Бессмертным. Поговаривали, вид его, глазу лепый, — лишь морок. На самом же деле Кощей — высохший старик, живущий на свете невесть сколько лет. Утверждали, вовсе не за морем владения его находятся, а в Нави; Хрустальный дворец охраняют тридцать богатырок, сплошь его дочерей, под предводительством синеглазой царевны, не отыщется для которой среди мужей достойного поединщика. Сказывали, отвернулись от Кощея сами боги, а потому сына зачать ему не удастся никогда. Впрочем, ему и не надобно: к чему сын тому, кто ни старости, ни смерти не ведает? А как подрастет и отцовых богатств возжелает?
Многое говорили, да только сам Кощей лишь посмеивался и улыбался широко, белоснежным оскалом сверкая. Влад дивился такому отношению, но и восхищался тоже. Он-то все больше в драку лез, стоило кому-нибудь его обидеть или косо посмотреть. Иногда — с троими разом. Старая нянька тогда расстраивалась и слезы лила горькие, пророчила, будто забьют «дитятко» до смерти.
…Наступила весна, осталось Владу сидеть под опекой в Киеве всего полгодика.
Однажды на пиру подали ему чашу, по ободу которой шли письмена, очень похожие на те, какие видел в детстве. Влад поначалу не пил, а когда здравицу подняли и отказаться стало невозможно, разбил чашу, словно бы случайно. Ничего не сказал на это князь. Бояре лишь посмеялись над неуклюжестью, и нахмурился главный волхв Златоуст. С тех пор опасался Влад тешиться с тайной силой в тереме. Все казалось — следят за ним неустанно.
Рано утром седлал он коня и выезжал из города к реке или к лесу. Соглядатаев за ним поначалу посылали, а потом перестали. Видать, те сообщили князю, будто ничего странного не происходит, ни с кем Влад не встречается, бесед не ведет, а спит богатырским сном. По Киеву ползли слухи про недуг княжеского воспитанника да леность его, но если уж Кощей на срамную молву откровенно плевал да посмеивался, то и Влад худо-бедно научился внимания не обращать, а шепотков за спиной — не слышать.
Кощей в то же время утер нос всем злословцам, а заодно и боярам (те совсем не прочь были с ним породниться и в чужие богатства руки загребущие запустить, несмотря на все байки да россказни), сосватав в жены Настасью, дочь купца Дмитрия. Сам же отбыл в свое царство — к свадьбе готовиться.