Озеро смерти

Лицо загорелось от возмущения.
— А по-моему, над этой фальшивкой трудился четвероклассник.
— Подпись кажется действительно качественной. Хотя…
Детектив взял написанное мной заявление.
— «Продолжительная эскалация оскорблений… Несоответствующим образом перемещенные документы на право опеки…» Хорошо. Звучит действительно по-другому.
Он выдохнул, присвистнув носом. Потом достал из папки другие бумаги: обычные для такого случая документы и флайер оранжевого цвета, оказавшийся готовым комиксом «Хэллоуин: предчувствие дьявола». На его обороте, копируя шрифт, используемый в телеобъявлениях о пропаже детей, шла надпись: «Пропал без вести». Ниже красовалась фотокопия душещипательного снимка, сделанного на прошлое Рождество: Люк в колпаке маленького гнома. Дальше шла серия рисунков, по замыслу художника объединявшая все возрасты одного ребенка. Табита оказалась чертовски хорошим иллюстратором. Она не упустила даже выпавший снизу зуб.
Маккрекен взвесил в руке мои документы на опеку:
— Мы нашли их в машине.
Я ждала продолжения.
— Вам не предъявят обвинения в похищении ребенка. Но с отделом шерифа придется урегулировать вопрос о нанесении ущерба их автомобилю.
— Я заплачу за разбитое окно.
— Учитывая обстоятельства, я буду рекомендовать отделу шерифа выпустить вас под честное слово или небольшой залог.
— «Учитывая обстоятельства»? Надо же… Какое великодушие с вашей стороны.
Маккрекен размышлял, глядя на меня сквозь поцарапанные очки.
— Если позволите, я посоветовал бы пройти курс по контролю раздражительности, вам и вашему брату.
В самом деле, сообразила я, ударить его стулом по башке — это плохая идея. И сосчитала до десяти.
— Я собираюсь оформить иск в отношении Табиты за инициирование ложного ареста, совершенного по злому умыслу, и преследование человека.
— Звучит так, словно вы успели поговорить с адвокатом.
— Я юрист.
Взгляд детектива за поцарапанными пластиковыми линзами сменил точку фокуса. Вероятно, он видел другое объяснение моей показной воинственности.
— Вас ждут в офисе шерифа. Пройдемте, — сказал он.
У шерифа меня занесли в картотеку, сфотографировали, откатали пальчики и посадили в «обезьянник» Все же Маккрекен сдержал слово, убедив шерифа отпустить меня под «честное слово». Часом позже я вышла на волю. Вестибюль полицейского отделения был пустынным, единственный коп в форме скучал за барьером у самого входа.
Брайана я не встретила. Выйдя из дверей на свежий воздух, я прищурилась от яркого солнца. Сделав глубокий вздох, повернула лицо к небу. Бездонно-голубое, давно позабытого насыщенного цвета, окаймленное белоснежными зубцами высившихся на горизонте гор. Сухой воздух, ветер и скаты… Ко мне возвращались воспоминания об этом месте, физические ощущения из прошлого.
Сзади кто-то кашлянул. Обернувшись, я увидела прислонившегося к стене здания Исайю Пэкстона, чистившего под ногтями лезвием карманного ножа.
— Говорите, вашему племяннику угрожает мое оружие? А знаете, сколько стволов несет самолет его папаши?
— Ни одного, направленного на Люка.
— Вы привезли мальчика сюда, доставив его в зону смертельной опасности. Там… — он кинул взгляд в сторону военной базы, — там испытывают боеголовки, несущие любой заряд, от плутониевого до возбудителей сибирской язвы. В сравнении со всем этим мой револьвер — лучший друг человека.
— Какая это, должно быть, долгая штука — жизнь. Только ты и твои иллюзии…
— Пардон, я забыл… Вы же дети военного флота. В ваших головах устроен особый органчик. — Он вытер лезвие ножа о штаны. — Полагаете, в полете ваш брат испытывает оружие на овцах или мишенях? Очнитесь. Ракеты тестируют на христианах, верующих в Библию.
Нож задержался в его руках. Отпрянув назад, я почувствовала острое нежелание выслушивать его странные суждения и одновременно острое и яростное озлобление. Однако не успела я повернуться к двери, как Пэкстон преградил мне путь:
— Что, не верите? Военные имеют здесь миллионы акров, и тем не менее стоит вступить на их территорию на шаг, как они стреляют на поражение. Глупо защищать полевые цветы, не замечая тюрьмы за колючей проволокой.
 
— Прошу вас отойти, — сказала я.
— Мы называем это величайшей ложью, нежеланием увидеть то, что находится прямо под носом. Но лично я думаю, что вы просто наивные салаги. В армии считается нормальным сбросить атомные бомбы, а потом заставить солдат пройти зону поражения пешим маршем прямо под радиоактивным облаком. Морские свинки, подопытные — так они выглядят в представлении высокого начальства. Я видел, как мой отец умирал от рака легких. Лишь потому, что в то время не знал жизни, был молодым солдатом и тупо выполнял их приказы. — Он щелчком закрыл лезвие. — Сегодня они берегут военных на случай агрессии, а потому испытывают свою дрянь на гражданских. Но нельзя трогать меньшинства, они теперь под защитой: все эти гомики, евреи, ниггеры и прочие… Черножопое зверье.
— Ну это уж слишком! — Я развернулась в другую сторону, намереваясь уйти.
Пэкстон схватил меня за руку:
— Женщина, стой спокойно, когда с тобой мужчина разговаривает.
— Немедленно отпустите.
Теперь его голубые глаза казались мутными, как волдыри. От грязной ковбойской куртки Пэкстона несло потом.
— Не пытайся заикнуться этим законникам, что нужно отобрать у меня оружие.
Уголком глаза я заметила, как отворилась дверь. Повеяло лавандовым запашком.
— Исайя.
— Шенил, это мое дело.
— Айс!
Не сразу сообразив, что это кличка, секунду я старалась понять, что имела в виду Шенил. Наградив меня уничтожающим взглядом, Пэкстон повторил:
— Никогда.
И, грубо отодвинув меня в сторону, направился на стоянку.
Переводя дух, я снова развернулась к двери, но теперь на пути оказалась Шенил, стоявшая против входа со скрещенными на груди руками. Должно быть, срисовала эту позу в каком-то сериале.
— Ты сумела превратить мальчика в звереныша. Невероятно.
Под тонкими, как бритвы, бровями не выдававший возраста взгляд был неопределенно-серым и неприятным. Вокруг глаз я заметила припухлые круги. Думаю, Шенил было несколько больше сорока лет, раз она выдавала себя за мать Табиты.
— Никогда не гордилась Люком так, как сегодня, — сказала я.
— Гордилась? Ребенку не нужна свобода, он нуждается в дисциплине.
— Не смей делать ему замечаний, никогда. Лучше вообще не раскрывай своего рта, а тем более не грози пальцем. — Отворив дверь, я добавила: — Я выдвигаю обвинение против вас.
Лицо Шенил порозовело, став ярче свитера.
— Люку необходима коррекция. А что он получил от тебя? От одинокой женщины, которая путается с калекой.
Глаза Шенил заблестели. Довольная своим ударом, она пошла прочь.
Несколько минут я расхаживала по вестибюлю, переживая нанесенное мне оскорбление сильнее, чем все остальное. Боль и злоба. Стараясь успокоиться, я подыскивала запоздалые оправдания и пыталась понять: неужели окружающие думают то же самое, когда видят меня с Джесси? Я никогда прежде не думала о людских предубеждениях.
Стоявший за барьером полицейский посматривал на меня без всякого видимого интереса. Наконец из глубины полицейского отделения в вестибюль вышла Табита в белом платье. Она казалась потухшей.
Табита была одна, и в первый момент мне показалось, будто силы ее оставили, что она окончательно выдохлась. Мое сердце учащенно забилось.
Брови Табиты изогнулись дугой. Она сказала, проходя мимо:
— Рано радуешься. И праздновать тебе нечего. Ничего еще не кончилось.
— Да, конечно. Сегодня ты сама пересекла черту, доведя скандал до полного идиотизма. Тебе никогда не вернуть Люка.
Табита замерла на месте, и на ее глаза навернулись сердитые слезы.
— Это не кончится никогда. А знаешь почему? Потому что за приятным глазу фасадом человек, в сердце которого живет смерть.
Ее слова прозвучали по-настоящему шокирующе, даже с учетом обстоятельств. Я спросила: