На букву "М" (СИ)

Мужской портрет, исполненный в тёмных тонах, да ещё затенённый с одной стороны, словно заглядывал в душу. И от пронзительного, слегка насмешливого, но всё того же знакомого раздевающего взгляда я неожиданно поёжилась. На плакате он определённо был хорош. Не красив, но гипнотичен настолько, что глаз не отвести. Фотошоп не фотошоп — цепляло. Хотелось читать, смотреть, знать о нём больше. Знать о нём всё.
Знать немедленно. Поэтому на ближайшей ко мне, левой парной мраморной лестнице особняка, обращённого парадным входом к тёмным водам реки, обрамлённой в строгие каменные берега набережной, я открыла телефон, и даже уже набрала в строке поиска «Данилов», когда дорогу мне преградил владелец «Тигровой лилии».
— Софи!
  
Глава 3. Софья
 
— Здравствуйте, Вадим Ильич, — украдкой глянула я на время, убирая телефон. Нет, хоть и проболтали мы с Леркой на остановке долго, прощаясь аж до осени, я ещё не опоздала. У начальства не должно быть ко мне претензий как к работнику.
Только о чём я говорю? У Вадима Ильича Агранского, двадцатипятилетнего красавца и хозяина гостиничного комплекса с рестораном похоже претензий ко мне накопилось хоть отбавляй. Вот только совсем иного плана.
— Софи, Софи, — мечтательно произнёс он, прижимая меня к перилам. — Прекрасная неприступная Софи. Ещё не передумала?
Не передумала? Неприступная? Я?! Честно говоря, я как раз надеялась, что именно Вадим Агранский передумает. Передумает и либо отвянет, либо будет вести себя как мужик. Я конечно, понимаю, что прошлый раз он не всерьёз. Просто у него был плохой день, сплошные расстройства. На него всё разом свалилось: отъезд матери, её бизнес, от которого он был так далёк, и не любящий перемены коллектив.
Строго говоря, с того дня как его мать Натэлла Георгиевна месяц назад уехала в Америку и оставила «Тигровую лилию» сыну, не только у меня сложилось стойкое впечатление, что он к этому совершенно не готов. И прошлый раз, когда Агранский наткнулся на меня в коридоре, прижал к стене и, толкнув бёдрами, впился в губы поцелуем, Вадичка просто был не в себе от навалившихся на него забот. Так мне подумалось.
Пьяный, расхлябанный, с плывущим взглядом. Мне показалось в том тёмном коридоре он даже не понял кто я, да ему было и всё равно кто. Он даже не встретил моего сопротивления — я так растерялась, что не только не влепила ему пощёчину, даже сказать ничего не смогла, когда, оторвавшись от моих губ он шептал: «Поехали ко мне. Сейчас» и всё норовил залезть под блузку.
Да и что сказать, когда он так хорошо целуется. Правда строгая белая рубашка-боди не оставила ему ни одного шанса. Он отстранился, словно вразумлённый моим ступором и непреклонностью застёгнутых пуговиц. И ни на чём настаивать не стал. Тогда.
И я так легко приняла всё случившееся за недоразумение, что даже защищала его от злобных нападок «старожилов». За кожаные пижонские браслеты на запястьях. За рубашки с закатанными рукавами. За синий бездонный взгляд. За белозубую улыбку. Хоть он и не нуждался в моей защите. Вадим свет Ильич Агранский, несмотря на молодость, был слишком самоуверен, чтобы прислушиваться к чужому мнению. И, видимо, слишком избалован женским вниманием, чтобы принять моё «нет». В гостинице он неумолимо наводил свои порядки, увольняя недовольных. А мне, похоже, дал недельную передышку, но ничего не забыл. И не отступил от первоначального предложения, которое в мои планы никак не входило.
— Вадим Ильич, я опаздываю на смену, — попыталась я высвободиться из кольца его рук, прижавших меня к балюстраде в том месте, где обе парадных лестницы сходились балконом и где так любили устраивать фотосессии молодожёны.
— Что ты делаешь сегодня вечером? — обдало меня одновременно запахом его тела, парфюма, мятой жевательной резинки и холодным потом от того, как неожиданно зло он это произнёс. Словно вопрос уже решённый: виновата. Но дату и время «казни» я должна выбрать сама.
— Работаю, — уклонилась я от его горячего свежего дыхания.
 
— А завтра вечером? — произнёс он скучающим тоном, лишь подтверждая мою догадку: ты виновата уж тем, что хочется мне…
— Работаю, — слегка виновато пожала я плечами.
— На меня? — усмехнулся догадливый шеф уже как хозяин.
— Можно сказать и так, — напряглась я, безошибочно понимая к чему он клонит. Под внимательным потемневшим взглядом, следившим за моими движениями из-под хмуро сдвинутых бровей, я убрала прилипшую к губам прядь волос, что трепал ветер. И гордо вскинула подбородок, бесстрашно заглянув в бездонную синь его глаз. — На вас.
— Так это легко исправить… Софи, — подцепил он пальцами освобождённые волоски, убрал их за ухо и, вдруг резко дунув на чёлку, заставил меня испуганно зажмуриться. — Бывала в нашем президентском люксе? — плотно, угрожающе притёрся он к моему бедру.
— А вы? — вжалась я в холодный мрамор насколько могла, но ни от его упруго дыбящейся ширинки, ни от ощущения, что далее последует неприличное предложение, меня это не избавило.
— Заглядывал, — он приподнял за подбородок моё лицо. — Но ещё не тестировал кровать. Проверим вместе?
— Вадим Ильич, — усиленно подбирала я слова. — Простите, но согласно правил компании, личные отношения между сотрудниками запрещены.
— Отношения? — поднял он мою голову выше, заглядывая в глаза, которые я не отвела. — А кто здесь говорит про отношения? Уверяю тебя, милая Софи, они не выйдут за пределы единственной встречи.
«Вот козёл! — невольно презрительно скривились мои губы. — Наглый самоуверенный козёл. А прояви ты хоть немного уважения, внимания, заботы, и я ведь и сама бы не отказалась. Но раз вот так, раз решил тупо показать кто здесь хозяин и не расшаркиваться, хрен тебе!»
— Ошибаетесь, милый Вадим Ильич, — повторила я «милый» с его интонацией. Убрала его руку, и в ответ на вызов синих глаз улыбнулась самой безотказной, как зенитная установка, и такой же убийственной из своих улыбок, с ямочками. — Хотите скажу, что будет потом? Мало, — я выдержала театральную паузу для нужного эффекта. — Единственного раза вам будет мало. Снова и снова вы будете искать со мной встречи. Мучиться. Страдать. Ревновать. Но никого и никогда уже не полюбите так, как меня. Так что не стоит вам даже начинать, — и когда он, изумлённо похлопав ресницами, заржал, вывернулась и побежала вверх по последнему короткому пролёту лестницы.
«Смейся, смейся, козлина!» Я хотела добавить ещё что-нибудь веское из того, что я о нём думаю, но споткнулась на последней ступеньке, все нужные слова забыла, и думала уже только как поскорее исчезнуть.
Обычно, пересекая широкую площадку по направлению к служебному входу, я выбираю только один цвет шахматной плитки — в зависимости от настроения: чёрный или белый, и наступаю только на него. Но тут пронеслась, не разбирая. Шмыгнула в массивные двустворчатые двери. Распахнутая створка скрипнула, приняв мою спину. И сердце бешено колотилось о рёбра в том месте, где его зажали мои руки.
Я осторожно выглянула в окно сквозь раздуваемые ветром лёгкие шторы.
  
Глава 4. Софья
 
Хозяин гостиничного комплекса «Тигровая лилия» явно проводил меня глазами и только сейчас, словно избавляясь от оцепенения, с недоумением дёрнул головой (так тебе и надо, козел!), оторвался от массивных мраморных перил и повторил мой путь. Только, преодолев в два прыжка пять ступенек, на которых я чуть не растянулась, пошёл в другую сторону, к офису.
— Кажется, Матильда Кшесинская сказала нечто подобное Николаю Второму, — заставил меня вздрогнуть оперный бас нашего су-шефа.
— Дима, блин, — обернулась я к окну с другой стороны от двери, у которого он стоял. Выдохнула. — Привет!
— Привет! — усмехнулся он, наш Дмитрий, или Димыч, или Дрим (как зову его я, потому что он — парень-сказка, парень-мечта). А как ещё назвать мужика, который выглядит как бог, готовит как бог, и напугал меня голосом, в который хочется зарыться как в мех, утонуть и потеряться навсегда.