Дисперсия (СИ)

В тот день, как бывало со мной иногда, в голову ударила одна наитупейшая мысль. Родители оставили под мою ответственность весь дом и в придачу с ним машину отца в гараже. Они решили воспользоваться общественным транспортом, а потом прогуляться по городу. У них редко выдавался такой выходной день, в который можно было бы посвятить все двадцать четыре часа себе. А мне достались ключи. Первую половину дня я просидел за компьютером, время от времени разглядывая ключи, которые стояли на книжкой полке над моей головой. Ближе к вечеру мне позвонила Мэри и, узнав, что я в гордом одиночестве трачу попусту свое свободное время, пригласила к себе. Голос у нее был не из веселых, как бывает обычно. Кажется, мое присутствие тогда было критически необходимо. И это была чистой воды правда — она ненавидела оставаться наедине с отцом и Гордоном в одном помещении. Во время обеда эти двое не обменялись и словом. Кажется, что-то произошло, а подруга пригласила меня, чтобы я был посторонним человеком, при котором ссоры отправляют в долгий ящик, на потом. Мэри из всех сил пыталась изобразить на своем лице естественную улыбку и постоянно шутила, но, судя по реакции ее отца и Гордона, все равно в воздухе висела напряженная атмосфера. И тогда эта мысль и ударила меня по голове. Я решил утащить этих двоих подальше от подозрительно тихого мистера Райнета. До приезда родителей.
— У меня и так дома пусто. А еще куча видеоигр! — это было слабым аргументом, но Гордон с неохотой согласился. Нейтана в такое время в городе обычно не было — в августе он уезжал в Британию, навестить бабушку. Поэтому Гордон скучал без компании своих друзей. Про то, где носило Вивьен, я не знал, возможно, она перебралась на время в Монреаль, к матери.
Но у меня дома оказалось не многим лучше. Гордона тяжело было назвать прирожденным игроком в видеоигры — он постоянно проигрывал, и, кажется, его это не сильно расстраивало. Спустя час отрубили свет. И мы сидели в темноте. Как бы я не пытался разобраться с проблемой, но оказался не в силах ее решить. Поэтому мне осталось только отыскать свечки, пока не стемнело, и собрать их в гостиной, чтобы потом мы не сидели в полной тьме.
— Я недавно узнала об одной необычной игре, мы можем сыграть!
— Если это какая-то извращенная вариация Правды или Действия, то я отказываюсь играть в нее! — я недоверчиво покосился на подругу. Мэри покачала головой.
— Нет, она гораздо интереснее. И в ней нет ничего страшного.
А лучше бы было. Вся суть игры заключалась в том, что люди садятся в круг, задают друг другу по очереди вопросы, но в ухо, чтобы другие не услышали. И человек отвечает на него вслух. А затем следующий человек вместе с отвечающим загадывают орла или решку, и если они оба загадывают один и тот же вариант, то вопрос озвучивается уже громко. Первым делом, конечно же, Мэри решила узнать у меня, кто же мне нравится.
— Гордон! — не думая ни секунды, ответил я, решив сыграть со своей удачей в злую шутку.
Обладатель имени посмотрел на меня с подозрением. За окном солнце уже стало медленно уходить в закат, небо стало постепенно окрашиваться в оранжевый цвет, а Гордон сидел напротив окна. И его голубые глаза приобрели какой-то странный оттенок. Мы не произнесли одно и то же слово, и я смог облегченно вздохнуть. Затем мы поменялись местами, после того, как Гордон задал вопрос Мэри. И теперь она уже задавала вопрос Гордону. Он не сразу ответил, только недовольно взглянул на сестру, а та нервно хихикнула и пожала плечами.
— Я проголодался, — он встал с места, игнорируя недовольный возглас Мэри.
— Орел или решка, Эрик?! — обратилась она ко мне, когда Гордон отошел.
— Зачем тебе, игра прервалась!
— Мне плевать, Эрик, я больше не могу, мне страшно за него! — Мэри схватилась за мои плечи и стала меня трясти. Она перестала улыбаться. Я решил выслушать ее, ведь Мэри еще никогда не выглядела такой серьезной. А то, как свет из окна падал на ее лицо, лишь придавало еще большей тревожности его выражению. Под ее глазами, носом и губами образовались неглубокие тени, а зрачки казались шире обычного. Мэри рассказала мне обо всем, что произошло после того, как их родители развелись. И то, как она переживала за здоровье старшего брата. Я всегда думал, что Мэри драматизирует, потому что не знал, о чем шла речь. Она недоговаривала. Но теперь все прояснилось. И до меня стало доходить, почему у Гордона практически круглый год одежда была с длинными рукавами. Он скрывал порезы. Мне стало интересно посмотреть, заметнее ли его шрамы на руках, чем, например, мой шрам на лице, под подбородком.
 
— О чем вы там шепчитесь? — Гордон повернулся в нашу сторону, вытащив из холодильника апельсиновый сок. Налив и нам по стакану, он протянул их и внимательно на нас уставился. Мэри замолкла сразу, глубоко и шумно шмыгнув носом. Она явно была совсем близка к тому, чтобы расплакаться. И, черт бы знал, о чем я тогда думал, возможно, даже не думал. Отец всегда говорил, что когда-нибудь моя любовь говорить только то, что на уме, и неумение врать сыграют со мной злую шутку. И вот, в тот день это случилось. Но, благо, я додумался спросить его, когда Мэри отошла в ванную, очевидно, умыть лицо и привести себя в порядок.
— Я знаю, о чем тебя Мэри спрашивала, — начал я, стараясь придать своему голосу серьезности. Тогда я представил себя взрослым. Должно быть, это выглядело со стороны максимально глупо и смешно, потому что Гордон неуверенно посмотрел на меня и ухмыльнулся.
— Догадываешься?
— Нет, знаю, — после этих слов улыбка на лице и непринужденность у Гордона как рукой сняло. Он заметно напрягся и подался вперед, сверля меня взглядом.
— Поэтому ты носишь водолазки с длинными рукавами и вообще, — продолжил я, не затыкаясь даже, чтобы прислушаться к себе со стороны. — Зачем ты это делал?
— Эрик…
— Нет, ты послушай, это же больно!
— И что?
Его излюбленная фраза. Моего брата он так с легкостью привел бы в чувства, поставил бы на место. Вильгельм и любой другой человек бы заткнулся и задумался над смыслом всего этого диалога. Думать было не о чем. Бессмысленно говорить о том, как больно, должно быть, тогда было Гордону. Я вообще не имел никакого права что-то предъявлять. Но тогда моя голова совсем не соображала. Я нахмурился и продолжил:
— И больно не только тебе.
— А кому еще? Всем все равно, Эрик.
— Как видишь, не всем! — я указал в сторону Мэри, которая вышла из ванной. Гордон ехидно хмыкнул и даже не стал направлять своего взгляда в ее сторону. Мэри застыла на месте. Кажется, она слышала весь наш разговор. Медленно и плавно она повернула голову в мою сторону и одними губами произнесла: «идиот». Удивительно, но этого было почти достаточно, чтобы я опомнился. Потому что затем Гордон резко встал и твердым шагом, не останавливаясь на вопли Мэри, двинулся в сторону выхода. Молча. Я поспешил за ним, оттолкнув Мэри. Практически вылетел из дома и дернул Гордона за плечо. На улице еще не было совсем темно, солнце уже наполовину зашло за горизонт. Гордон взглянул на меня через плечо и фыркнул.
— Я знаю, как тебя, наверное, достала компания каких-то детишек. Я не хотел говорить ничего, что тебя бы задело. Правда. Мне просто кажется, что тебе пора прекращать причинять себе боль. Обещаю, то, что я узнал от Мэри, уйдет со мной вместе под землю… — я запнулся, сглотнув, — когда умру, конечно же, — и нервно улыбнулся.
— К чему ты это все?
— Тебе, наверное, плевать на мои слова. Но если тебе вдруг нужно кому-то пожаловаться на жизнь, — я указал на себя, ткнув себе в грудь большими пальцами обеих рук и стал улыбаться еще шире, — я буду рад тебя выслушать. Поверь, так будет легче.
Гордон повернулся ко мне всем телом и сменил выражение лица. Он уже не смотрел так настороженно и недоверчиво, как пару минут назад. Но все еще пугал. Ко всему прочему, он был все еще выше меня, и я чувствовал себя какой-то букашкой, когда он смотрел прямо на меня.
— Спасибо за беспокойство. Но можешь не волноваться, я как-нибудь сам справлюсь.