Не бойся волков

— Забудь все детали. Закрой глаза. Попытайся представить его облик и сосредоточься на том, какое он на тебя произвел впечатление. Какие импульсы исходили от этого человека. Залитая солнцем улица. Он идет тебе навстречу. И почему-то ты его заметил. Почему?
— Он казался одержимым. Поглощенным какими-то мыслями… — Сейер закрыл глаза и представил себе облик грабителя. Однако сейчас лицо его превратилось в светлое размытое пятно. — Шагал он твердо и быстро. Ссутулившись. Упорство и страх… Почти паника… Он так боялся, что не отваживался поднять взгляд. Нет, на профессионального грабителя непохоже. Он слишком волновался.
Кивнув, художник сделал какую-то пометку в нижней части листка.
— Попытайся описать его фигуру и жесты.
— Он был не очень подвижным. Жесты почти незаметные… Но резкие. Он не размахивал руками, не косолапил и не прихрамывал. Шел вперед ссутулившись. Ноги прямые… Только плечи напряжены…
— Вспомни его телосложение, — продолжал художник, — пропорции. Руки и ноги по сравнению с торсом. Величина головы. Длина шеи. Ступни.
— Ноги и руки не слишком длинные. Скорее даже слегка коротковаты. Правда, одну руку он засунул в сумку, а другую в карман, но все равно мне так показалось… Шея короткая и толстая. Ступни не очень большие. Меньше моих, а у меня сорок четвертый размер. Одежда на нем болталась, но, похоже, тело у него накачанное…
Художник закивал, карандаш прикоснулся к бумаге, и Сейер услышал шорох грифеля. Художник знал, что делает, и очертания вдруг наполнились движением, а фигура ожила.
— А плечи? Широкие или узкие?
— Широкие. Округлые. Такие бывают у тех, кто поднимает гири… — И добавил: — Не такие, как у меня.
— Но ты же широкоплечий.
— Да, но плечи у меня не мускулистые. Они скорее плоские и костлявые. Понимаешь?
Они засмеялись. Художника звали Ристе, но он был более известен под прозвищем Рисулёк. Низенький и пухлый, с длинными тонкими пальцами, он был лысым и носил маленькие очки с овальными стеклами.
— А голова?
— Большая. Круглая. Щеки пухлые, но не очень. Округлый подбородок. Не волевой. Никаких шрамов или ямочек.
— А какая у него посадка головы? Понимаешь, о чем я?
— Голова опущена, втянута в плечи. И еще он слегка набычился, как обиженный ребенок.
— Отлично! Это важно, — откликнулся художник, — теперь линия волос.
— Это тоже важно?
— Да. Линия волос очень сильно влияет на лицо человека. Посмотри на себя. Линия волос у тебя практически идеальная — надо лбом она прямая, а к вискам плавно закругляется. И волосы густые. Такое редко бывает.
— Вон оно что? — Сейер покачал головой. Тщеславием он не отличался, во всяком случае, сейчас линия волос заботила его в последнюю очередь. Он задумался. — Закругленная, непрямая… Возможно, с небольшим треугольничком на лбу. Парень был коротко стриженным, поэтому все это я хорошо разглядел.
К основным приметам они приближались не торопясь, и благодаря этому Сейер как нельзя лучше вспомнил облик грабителя. Да, свое дело художник знал. Сейер завороженно наблюдал, как рисунок на листе бумаги оживает — медленно, как бывает, когда проявляешь негатив.
— Так, теперь волосы.
Ристе нажимал на грифель слабо, так чтобы новые линии можно было добавить поверх старых или сбоку от них. Ластиком он не пользовался, и множество тонких черточек лишь оживляли образ.
— Кудрявые и густые, почти как у африканца. Видно, что волосы торчат, но у него была короткая стрижка. Как у меня. — Сейер провел рукой по волосам, прямым и коротким, будто щетина.
— Цвет?
— Светлые. Возможно, светло-русые, но я не уверен. Знаешь, у некоторых волосы совсем светлые, но темнеют от воды. А может, это зависит от освещения. Точно не знаю. Возможно, такого же цвета, как у тебя.
— У меня? — Рисулёк закатил глаза. — У меня вообще волос нет.
— Да, но ведь прежде они у тебя были.
— И откуда ты знаешь, какого они были цвета?
Сейер смутился. Неужели он облажался и обидел Ристе?
— Я не знаю, — ответил он, — просто предположил.
— Правильно предположил. У меня светло-русые волосы… То есть были… Все верно. А ты наблюдательный.
 
— Портрет похож…
— Так, переходим к глазам.
— С глазами дело плохо — я их не видел. Он шел, опустив голову, а в банке стоял, повернувшись ко мне вполоборота.
— Жалко. Но зато кассирша наверняка их видела, и после тебя я буду работать с ней.
— Жалко — не то слово. Это просто кошмар. И почему я не задержался там? Ведь в моем возрасте пора научиться доверять интуиции.
— Ну-ну, никто не может всего предусмотреть. А что по поводу носа?
— Короткий, довольно широкий. Тоже немного похож на африканский.
— Рот?
— Небольшой, с пухлыми губами.
— Брови?
— Темнее волос. Прямые, густые. На переносице почти сросшиеся.
— Скулы?
— Незаметные — все-таки лицо у него полноватое.
— Что-нибудь особое по поводу кожи?
— Нет, ничего. Гладкая, хорошая кожа. Щетины нет, усов нет. Гладко выбрит.
— Или с гормонами проблемы. А как насчет одежды?
— Вроде ничего особенного… Но все равно что-то с ней было не так…
— Что именно?
— Одежда на нем словно была с чужого плеча. Обычно он наверняка одевается по-другому. А та одежда была старомодной.
— Ладно, он, скорее всего, уже давно переоделся. А обувь?
— Коричневые ботинки на шнуровке.
— Какие у него были руки?
— Я не видел. Но, судя по телосложению, руки у него короткие и мускулистые.
— Сколько ему лет?
— От девятнадцати до двадцати четырех.
Сейер вновь прикрыл глаза и сосредоточился.
— Рост?
— Намного ниже меня.
— Все намного ниже тебя, — сухо парировал Рисулёк.
— Наверное, метр семьдесят.
— Вес?
— Телосложение у него плотное, поэтому — больше восьмидесяти килограммов. И ты забыл спросить меня про уши, — напомнил Сейер.
— И какие же у него уши?
— Маленькие, правильной формы. Мочки круглые, сережек не носит. — Откинувшись на спинку стула, Сейер довольно улыбнулся. — Ну, осталось только догадаться, за какую партию он голосует.
Художник усмехнулся:
— И какие на этот счет догадки?
— Он вряд ли вообще голосует.
— А заложницу ты видел?
— Практически нет. Она стояла, повернувшись ко мне спиной… Тебе надо побеседовать с кассиршей, — задумчиво проговорил он, — будем надеяться, что она из тех, кто хорошо переносит встряску.
* * *
Гурвину сказали, что к нему приедет старший инспектор, но рано утром в центре города произошло вооруженное ограбление, поэтому за протоколом к нему приехал обычный инспектор.
Якоб Скарре напоминал подростка из церковного хора: симпатичное лицо обрамляли светлые кудри, а полицейская форма как влитая сидела на худощавом теле. Сам Гурвин в форме чувствовал себя неуютно. А может, во всем виновата его фигура? Во всяком случае, на нем форма сидела неважно…
От цветущего вида молодого полицейского у Гурвина испортилось настроение. Ленсман невольно задумался о собственной жизни — вообще-то он довольно часто предавался подобным размышлениям, но обычно сам выбирал время для этого. Первый приступ ужаса от убийства Халдис уже отступил, и теперь ленсман стал объектом повышенного внимания, чего уже давно не случалось. В глубине души ему это нравилось. Халдис была его хорошей знакомой… Внезапно Гурвину вспомнилось, как в детстве они стучались в ее дверь и попрошайничали, а она говорила: «Вас слишком много! Когда я была молодой, лишь сильнейшим суждено было дорасти до вашего возраста!»
— Как идут дела?.. — нерешительно спросил Гурвин, поглядывая на пачку сигарет, торчащую у Скарре из нагрудного кармана. — Может, закурим? Наберемся храбрости и нарушим запрет?
Кивнув, Скарре вытащил пачку из кармана.
— Я рос рядом с Халдис и Торвальдом, — затянувшись сигаретой, Гурвин приступил к рассказу, — возле сарая у них росли земляника и ревень, и нам, детям, разрешалось всем этим пользоваться… И ведь она была совсем не старой… Семьдесят шесть лет — всего ничего… И здоровье у нее было в порядке. Как и у Торвальда, но он семь лет назад умер, кажется, от инфаркта.