Беседка любви

Она медленно опустилась обратно на кресло. Может, Клэр таила в себе нечто большее, чем думалось Эбби? Может, женщина, которая так откровенно почтила свое прошлое, действительно скрывала что-то, незаметное на первый взгляд? Эбби снова включила магнитофон. Полночь пришла и ушла, но теперь Эбби знала, что не уснет до утра.
Элисон Мартина Класкер. Первое и второе имя — вроде бы ничем не примечательный и приятный для слуха набор звуков, вполне подходящий для новорожденной, унаследовавшей светлую кожу матери, ее тонкие черты и ярко-рыжие волосы отца, Дэниэла. Но за этой внешней оболочкой скрывалась преданность Клэр Мартину. Перед тем как принять предложение Дэниэла, Клэр честно рассказала ему про то, что они с Мартином были любовниками. Теперь между ними все кончено, но они остались хорошими друзьями, и каждый год будут встречаться в беседке. Дэниэла это явно не обрадовало, но он просто кивнул, поблагодарил ее за честность и больше не захотел обсуждать ее прошлые отношения. Конечно, Дэниэл знал, откуда взялось второе имя ребенка. Об этом знала половина Лонгвуд-Фолс, но если горожане и болтали что-то — естественно, они болтали, — до Клэр подобные толки так и не дошли. Никто не осмелился распускать лживые слухи о том, что настоящим отцом ребенка был Мартин, а не Дэниэл. Одного взгляда на рыжий хохолок малышки хватало, чтобы понять, насколько глупы эти предположения, — Элисон точно была дочерью Дэниэла. Но в Лонгвуд-Фолс продолжали рассказывать историю любви Мартина и Клэр, более того, она стала чем-то вроде городской легенды о богатом юноше и бедной девушке, которые уехали за границу, жили там в грехе, попытались создать семью, но, как и у всех грешников, у них ничего не получилось.
Клэр никогда бы не изменила Дэниэлу, об этом даже речи быть не могло. И все равно, в глубине души она продолжала хранить верность именно Мартину. Он был человеком, который знал о ней все, как и она о нем. Никакое замужество не могло этого изменить.
Во время брачной церемонии Дэниэл и Клэр поклялись хранить верность друг другу. Несмотря на то что, занимаясь любовью с мужем, Клэр никогда не испытывала каких-то особенных эмоций, засыпая рядом с ним, она чувствовала уверенность и защищенность. Он приходил в их дом на Конли-Лейн после долгого рабочего дня, пропахший кедровой стружкой — такой приятный, даже вкусный запах, как иногда думала Клэр, — потом приходила домой она, ближе к ночи они забирались в высокую кровать, и тогда он бережно прикасался к ней, словно боясь, что его крепкое мужское тело может причинить ей боль. Его кожа была покрыта веснушками — сперва это отталкивало Клэр, но потом она привыкла. Дэниэл был очень милым и очень серьезным, он мог часами говорить о преимуществе циркулярных пил над обычными, если бы Клэр ему позволила, но она не позволяла. Он занимался любовью так же, как работал пилой, двигался вперед и назад в каком-то механическом ритме. Клэр была не против — иногда ей даже нравилось, — но это было так мало похоже на то, чем они занимались с Мартином, что не выдерживало никакого сравнения. И все же похрапывание Дэниэла делало долгие зимние ночи менее одинокими. Они разговаривали о том, как прошел день, или об ее отце, с которым у Дэниэла были замечательные отношения, или о ребенке, которого они часто брали к себе в кровать, чтобы убаюкать.
Клэр нравилось возиться с Элисон, она с нежностью смотрела, как малышка сжимает ее сосок и жадно сосет молоко. Через два года после появления на свет рыжеволосой дочки Клэр родила сына, Джонатана, а еще через четырнадцать месяцев в семье снова случилось прибавление, на этот раз несколько неожиданное, — сын Эдвард. Теперь Клэр была окружена детьми. Она ведь всегда об этом мечтала, не так ли? Чтобы вокруг были родные люди, чтобы каждый день был наполнен семейным многоголосьем. Дети по-прежнему нуждались в молоке, только теперь они пили его из высоких запотевших бутылок, которые в несусветную рань оставляли на пороге дома. Мальчики в особенности любили молоко, пили его стакан за стаканом. Дети росли очень быстро, вытягивались и набирались сил. Эдвард, всеобщий любимец, был самым чувствительным и восприимчивым из всех троих. Однажды, когда ему было четыре года, он спросил у Клэр:
 
— У любви есть цвет?
— Что ты имеешь в виду, Эдвард? — удивилась Клэр.
— Ну, когда ты думаешь про любовь, какого она цвета?
Клэр улыбнулась.
— Зеленого, — просто сказала она, подумав о сочно-зеленой траве, растущей вокруг беседки, в которой они встречались с Мартином двадцать седьмого мая.
Они не пропустили ни одной годовщины, даже во время беременностей Клэр. Дэниэлу по-прежнему не нравились эти встречи, но он не пытался остановить ее или переубедить.
— Я же не могу тебе запретить, — говорил он. — А если все остальное работает только за счет этого, то, думаю, мне не стоит жаловаться.
— Спасибо, — тихо отвечала Клэр.
Дэниэл не понимал — да и как он мог понять? — но принимал ее чувства. Двадцать седьмого мая он нагружал себя работой так, чтобы ни в коем случае не приближаться к городскому парку. Ему не хотелось видеть Клэр рядом с мужчиной, который до сих пор имел на нее влияние. Он постепенно привык к неизбежности этого дня. И весь город привык к тому, что раз в год Мартин и Клэр сидят в беседке, совершенно не таясь от чужих глаз. Слухи утихли.
Как-то она пришла на встречу в беседку, будучи на восьмом месяце беременности, когда до рождения Эдварда оставалось всего несколько недель, и хотя Мартин знал, что у Клэр будет еще один ребенок — его старый друг-нотариус Тихоня продолжал ему писать, — он все равно не мог скрыть своего изумления.
— Глазам своим не верю, — повторял он. — Господи, я не верю своим глазам.
— Ты меня смущаешь, — ответила Клэр, но в глубине души порадовалась его реакции.
Она наслаждалась беременностью, ей нравилось ощущать, как тело расширяется и увеличивается. Словно у нее был секрет, которым она делилась со всем миром, — получался немного бессмысленный парадокс, но так оно и было. Ее груди становились тяжелее, бледные щеки все время цвели румянцем, а волосы на ощупь казались более густыми и жесткими. Живот выдавался вперед, а пупок выпячивался, что ее немножко смущало. От него вниз спускалась полоска золотистых волос. Иногда Клэр стояла перед зеркалом, смотрела на себя и поражалась тому, что сейчас происходит внутри нее.
— Можно мне потрогать? — спросил Мартин.
Клэр кивнула, они сели на скамейку, и он положил руку ей на живот.
— Ох, — тихо вздохнул он, прикоснувшись к ее коже.
Клэр знала, что он отчаянно хочет ее поцеловать, снова почувствовать ее губами, руками, погрузиться в цитрусовый аромат ее волос, но его ладонь неподвижно замерла на ее округлившемся животе. Он сотни раз прикасался к ней, его требовательные пальцы исследовали каждый уголок ее тела, но теперь они двигались со сдержанным уважением, почти неловко, так как теперь это была чужая территория. Мартин закрыл глаза и глубоко вдохнул, словно пытаясь успокоиться. Под этой кожей скрывался чужой ребенок, созревало крошечное существо, двигало ручками и ножками дитя своей матери и своего отца.
Ладонь Мартина все еще лежала на выпуклом животе Клэр, когда ребенок толкнул ножками. Изумленный Мартин на секунду отдернул руку, словно от горячей печки.
— Ребенок шевелится! — сказал он, улыбаясь.
Но за этой улыбкой, за этими словами скрывалась затаенная грусть; вспышка восторга сменилась глубоким разочарованием. Несмотря на все их старания, Френсис так и не смогла забеременеть, и это обстоятельство ложилось сумрачной тенью на их отношения. Никогда прежде он не чувствовал биение будущей жизни под своей рукой. Клэр знала, что иногда Мартин рисовал в своем воображении день, когда он положит ладонь ей на живот, как он сделал это только что, и почувствует, как там шевелит ручками и ножками малыш. Вот только в этих фантазиях малыш был его.
В 1965 году Луиза, дочь Френсис и Мартина, — к тому времени девочке уже исполнилось пятнадцать лет, и она была опытной наездницей — упала с лошади, на которой каталась в Хэмпстед Хиз. Позвоночник Луизы оказался сломан в трех местах, и сначала доктора говорили, что повреждения крайне серьезные и, вполне возможно, она уже никогда не встанет на ноги. Но Френсис увезла дочь за город и на полгода поместила в реабилитационную клинику, где девочка постепенно заново училась ходить. Для них это было очень тяжелое время, и, несмотря на то, что Мартин каждые выходные приезжал в клинику и ежедневно звонил Френсис, она постоянно жаловалась, что он больше переживает за свой ресторан, чем за нее и за ребенка.