Прошел год (СИ)

 - Фу, - я поморщился. Сивушный привкус виски меня преследовал. - Только чай. И, если можно, зеленый. И, если можно, я заварю сам. А ты какую-нибудь музычку поставь.
 Майка включила проигрыватель и принялась программировать гриль. Музыка накрыла меня и потащила. Я пролил кипяток.
 - Осторожно, ты что! - испугалась Майка и собрала воду вафельным полотенцем. - Обжегся?
 Да. Я обжегся . Я снова куда-то провалился.
 - Что с тобой? - спросила Майка.
 - Ничего.
 Что-то случилось у меня с дыханием - дышать стало болезненно тяжело. Комок в груди - это банально, но абсолютно точно.
 - Что это за музыка? - спросил я Майку.
 - Альбинони , - удивленно сказала музыкально образованная Майка. - Соната ре минор. Да она везде звучит. Это ты из-за музыки так расстроился?
 - А что, видно?
 Майка не ответила. Пошла, сменила компакт. Сказала: - Сменим лирическое на что-нибудь политическое. У меня тут Галич есть в цифровой обработке. Любишь Галича?
 - Читал... - неуверенно сказал я.
 Глухой голос Галича был кстати. К тому же это как бы не совсем музыка - так, речитатив. Я вслушался. "Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом, где с куполом синим не властно соперничать небо..." Я огляделся. Был тихий мирный вечер, благоухала курица. Майка мелко резала зеленый лук. "Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи тот старый мотив, тот давнишний, забытый, запетый. И я упаду, побежденный своею победой и ткнусь головою, как в пристань, в колени твои".
 Мир ополчился против меня.
 - Помоги накрыть на стол, - сказала Майка.
 "Когда я вернусь. О, когда я вернусь..."
 - Ну, как тебе Галич?
 - Хорошо, - обречено сказал я. - Хорошая песня, очень политическая.
 Мне хотелось плакать и совершенно не хотелось есть. Ничего не хотелось.
 - Я пойду, Майя, - сказал я ей и она распрямилась с желтыми салфетками в руках.
 - Как? - не поняла она. - Тебе плохо? Ты какой-то бледный. Тем более, оставайся.
 - Это я виски перепил, - я попытался соврать. - Несвежие, наверное.
 Майка любила меня. Что я мог ей сказать? Но Майку было трудно обмануть.
 - Слушай, - сказала она и села строго напротив. - Что случилось?
 Я молчал.
 - Ты влюбился? - тихо спросила Майка.
 - Нет. Все сложнее.
 
 - Ты женишься? - Майка послушно сменила уровень сложности. Я засмеялся. Но посмотрел на потерянную Майку и перестал.
 - Есть человек, - сказал я. - Кажется, я ему очень нужен.
 Майка повесила нос. Она сидела, смотрела в тарелку и все это показалось мне ужасным. Надо было молча уйти.
 - Кто она? - спросила Майка.
 Странно, что я не ожидал этого вопроса. Я очень растерялся.
 - Она? - переспросил я . - Это не она. Это мужчина.
 Майка медленно поднялась.
 - Майя, сядь, - устало попросил я, - Попробуй понять.
 - С каких пор тебя стали интересовать мужчины? - прокурорским голосом спросила она и не села.
 - Блин! - я разозлился. - Сядь! Меня не интересуют мужчины. Меня интересует этот конкретный мужчина.
 - Но ты сможешь заниматься с ним любовью?
 Что сказать, Майка по-своему была очень последовательной.
 - Я полагаю, - начал я и вдруг почувствовал себя уверенно, - что я с этим человеком я смог бы что угодно - грабить банки, лягушек резать. Самолеты угонять. Я бы вместе с ним яд выпил, извини за патетику. Другой вопрос, что это невозможно. Он очень болен. И для начала я хочу, чтобы он выздоровел.
 - Так ты об этом ботанике ? - догадалась Майка с явным облегчением.
 - Между прочим, на "этого ботаника" до сих пор ссылаются тысячи биологов всего мира. Он, между прочим, достаточно крут для современной науки.
 - Да я, собственно... - потерялась Майка. - Так это что, просто чувство долга?
 Душа моя, она подсунула мне хороший ответ.
 - Точно, - подтвердил я, - это - чувство долга.
 - Не верю, - немного подумав, сказала Майка.
 ...Я бы видел, когда начинают стареть и какого боятся огня, но тех глаз, которыми надо смотреть, еще не было у меня. Я бы понял, чьего королевства печать, и в какой ты занят войне, но язык, на котором ты мог молчать, был тогда неизвестен мне...
 Что я знаю о тебе?
 Все.
 Ничего.
 Не важно.
 Целую неделю я ходил на работу, как зомби. Кофман смотрел на меня неодобрительно и, наконец, сплетая и расплетая пальцы под монументальным подбородком, спросил: