Не навреди ему

Я знаю, что она лжет. Меня снедает не просто шестое чувство или интуиция полицейского. Я знаю это как мать. Я знаю, что это значит – таить в себе отчаяние, чтобы доказывать миру, что справляешься. Я видела в ее глазах ту же самую борьбу: панику, желание защититься. Напряженную позу, которую принимают, чтобы не разъехаться по швам.
Я сворачиваю на Проспект. У себя на лужайках сидят люди, дети играют в мяч посреди улицы, подбирая его и отходя в сторону, чтобы я проехала. У них под носом неделю назад умерла женщина, но никто об этом не задумывается. То же самое люди сделали с Джейми. Неделю изливался гнев, вся страна, казалось, пришла в ужас при мысли о том, что невинного ребенка могут увести среди бела дня. Но уже через неделю, когда не появилось никаких зацепок, они направили свою злость на меня. Я была матерью, которой не удалось его защитить, матерью, которая недостаточно сильно плакала на пресс-конференции или имела совесть причесаться. Я никогда не привыкну к тому, как быстро люди меняют свою позицию.
Заезжаю к ней на подъездную дорожку и выхожу, не обращая внимания на то, что волосы у меня все в колтунах, а изо рта пахнет недавним пробуждением. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы подавить гнев и держать его внутри.
Я поднимаю руку и стучу три раза.
За дверью лает собака. Я слышу шаги, приглушенный голос. Представляю себе ее лицо, когда она увидит меня: бледное, челюсть вот-вот упадет.
Открывается дверь.
На меня смотрит доктор Джонс, но выражение ее лица не меняется, как я предполагала. Губы у нее остаются сжатыми в нитку, в глазах застывшее выражение. Она выглядит лучше, чем в любой из предыдущих дней: чистые волосы, от кожи исходит сияние, которого раньше не было.
Рядом с ней стоит мальчик.
Я впервые вижу Зака живьем. У него пронзительно-голубые глаза, как у матери, тот же нос пуговкой. Он держится за ее руку и начинает краснеть от моего взгляда. Он выглядит не так, как я его себе представляла. Конечно, он выглядит не так.
Все это время я представляла себе Джейми.
– Да? – спрашивает доктор Джонс.
Я отрываю взгляд от мальчика и смотрю на нее, чувствуя, как глаза жжет от подступающих слез.
– Я… э-э-э… Я хотела только… – я откашливаюсь, – хотела только познакомиться с Заком.
– Зак, поздоровайся, – говорит она.
– Здравствуйте.
У него такой нежный голос, но меня он режет как бритва. Я выдавливаю из себя улыбку, хотя едва могу его разглядеть за пеленой слез.
– Я так много про тебя слышала, Зак, – говорю я хриплым голосом. – Какой ты красивый мальчик.
Он опускает глаза в пол, неловко переминаясь с ноги на ногу.
– Хочешь пойти дать Мишке вкусняшку? – говорит она, гладя его по голове. – Но только одну.
Он смотрит на свою маму глазами, полными любви и доверия. Джейми точно так же смотрел на меня.
Это невыносимо.
Я вижу, как он уходит в дом, осторожно оглядываясь через плечо на безумную женщину на крыльце его дома.
«Не плакать, – говорю я себе. – Не смей плакать».
– Вы довольны? – спрашивает она.
– Доктор Джонс… я не знаю, что сказать.
– Наверное, это ответ на все ваши вопросы, если они еще у вас остались.
– Да, – отвечаю я. – Простите меня.
В груди у меня все горит: легкие, ребра, сердце. Все вот-вот готово разорваться.
– Я слышала, что закончилось расследование в больнице, – я заставляю себя это произнести. – Поздравляю.
– Это большое облегчение, да. Я рада, что теперь мы можем жить дальше. Мы все.
Она смотрит на меня через порог этим материнским взглядом, который я хорошо запомнила. В животном мире это был бы глухой рык, предупреждающий меня держаться подальше от ее детенышей.
– Надо полагать, я вас в ближайшее время не увижу?
Пора уходить отсюда.
Я была не готова увидеть мальчика; я была убеждена, что она лжет, и думала уличить ее, приехав сюда. Слезы подступают всё ближе, внутри набухают горе и стыд. Глубинная тоска, которую я маскировала гневом.
– Нет, – говорю я. – Я вас больше не побеспокою.
Она отрывисто кивает, глядя на меня твердым, беспощадным взглядом, и закрывает дверь. Я иду к машине как можно скорее, к горлу подступают рыдания. Я бросаюсь на водительское сиденье, резко разворачиваюсь на подъездной дорожке и выезжаю в переулок. Из-под колес у меня летит гравий, в голове воплем стоит его имя.
Джейми. Джейми. Джейми.

Я сижу за рулем уже час, остановившись там, где переулок пересекается с Проспектом, когда вдруг у меня в кармане начинает звонить телефон.
Я ничего не чувствую. Взрыв слез выжал из меня все соки, в голове у меня теперь пульсирует боль. Ловлю свое отражение в зеркале заднего вида, когда достаю из кармана телефон. Глаза у меня покраснели из-за лопнувших сосудов.
– Что? – резко говорю я в трубку.
– Мне очень жаль, Конати, – говорит главный инспектор Уитмен.
Он, наверное, знал, что я к ней поеду, что захочу увидеть мальчика сама. Он смотрел на часы, ждал, пока я позвоню.
– Это неправда, – говорю я, изо всех сил шмыгая носом. – Вы обожаете быть правым.
– Не в этом случае, – отвечает он тихо и серьезно. – Ты в порядке?
Когда снова подступают слезы, я едва не начинаю смеяться. Как во мне умещается столько слез?
– Не то чтобы.
Он вздыхает в ответ.
– Тебе нужно себя пожалеть. Эта боль разъедает тебя изнутри. Она разрушает тебя уже пятнадцать лет – долго ты еще будешь себя наказывать?
– Моего сына похитили, Джордж. Такое не забывается.
– Конечно нет. Я не это имею в виду. Но ты застряла, Конати. Ты погрузила себя в свое горе, цепляешься за него. Живешь, дышишь им. Ты себя убиваешь.
Я закусываю губу и мотаю головой.
– Вам не понять.
– Ну тогда помоги мне понять.
Никто мне такого не говорил, ни разу за пятнадцать лет. Даже мой бывший муж, который настолько не справился с материнским отчаянием, что свалил и оставил меня одну на руинах.
– Если я перестану его оплакивать… я его потеряю.
– Что ты имеешь в виду?
Я откидываюсь на сиденье, закрыв глаза и глубоко вдыхая. Я задерживаю вдох, пока не начинают отступать слезы.
– Если я позволю себе жить дальше, я оставлю его позади. Если я не буду цепляться за мелочи, я их потеряю. Я знаю, что потеряю.
Я думаю обо всем том, что уже потеряла за годы: звук его голоса, его смех, ощущение от прикосновения к его волосам, его шаги на лестнице. Снова подступающие слезы начинают жечь глаза.