Не навреди ему
Я не могла бы убить этого пациента, даже если бы захотела.
Я смотрю на часы: у меня есть час и сорок пять минут.
Сажусь в первое такси в очереди перед больницей.
– В полицию, пожалуйста.
Я ожидала, что водитель забеспокоится, но он и бровью не ведет. Он просто включает радио и выезжает на дорогу.
Я пристегиваюсь и начинаю отбивать ногой ритм песни по радио, чтобы не заснуть, глядя через плечо водителя в боковое зеркало.
Никто за тобой не едет. У тебя паранойя.
Я закрываю глаза и откидываю голову на сиденье.
Что я скажу полиции? Только сейчас я понимаю, как это звучит: незнакомцы установили камеры наблюдения у меня в доме, чтобы следить за каждым моим действием. Они убили мою соседку, похитили моего сына, и единственный способ его вернуть – убить на операционном столе политика.
Они подумают, что я сошла с ума.
Водитель резко нажимает на тормоз, и я открываю глаза. Он выкрикивает ругательства, дико жестикулируя в окно. Велосипедист показывает ему неприличный жест и скрывается из поля зрения.
Я, наверное, заснула на минуту. Из желудка поднимается тошнота, во рту мерзкий привкус. Я щиплю себя за запястье, чтобы не засыпать.
Почти приехали, еще несколько поворотов.
Я по-прежнему не придумала, что скажу в полиции. Если расскажу про камеры наблюдения, они захотят поехать ко мне домой и убедиться. Но им нельзя этого делать, если похитители за мной наблюдают. Я даже не смогла взять с собой телефон, чтобы меня не отследили.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть назад, но не замечаю, чтобы кто-то откровенно за нами следил. Сзади только красный «Форд-Фокус», а за ним – «Ауди».
«Видишь? – говорю я себе. – Это просто паранойя».
Из сумки на соседнем сиденье я достаю бутылку с водой и отпиваю несколько глотков, удерживая себя от того, чтобы плеснуть воды себе в лицо.
Такси резко тормозит.
– Семь восемьдесят.
Покопавшись в сумке, достаю десять фунтов и протягиваю ему.
– Сдачи не надо, – говорю я и вылезаю из машины.
Апрель наконец-то стряхнул с себя прохладу, и мне в лицо светит солнце, слишком яркое для моих уставших глаз. Я достаю из сумки темные очки и нерешительно иду к участку, но останавливаюсь в тени напротив входа.
Если вы кому-то об этом расскажете, ваш сын умрет.
Борюсь сама с собой, говорю себе, что выхода нет. Если я сейчас не заявлю в полицию, утром мне придется убить пациента. А об этом и речи не может быть.
Если вам не удастся убить пациента, ваш сын умрет вместо него.
Я представляю себе Зака – как он лежит на пыльных одеялах в холодной темной комнате, а из его руки змеится капельница, качая непонятно что в его вены.
Я смотрю на часы: мне нужно быть в операционной через час. Это мой единственный шанс. Я смотрю на двери полицейского управления, тщетно пытаясь пошевелить ногами.
Я вросла в землю.
Если я войду и расскажу все полиции, нет никакой гарантии, что Зака спасут. Я ставлю его жизнь на кон, надеясь, что полиции каким-то образом удастся помешать планам похитителей навредить ему, если я не выполню задание. Но велик шанс, что полиция не узнает, кто они и где держат Зака. У них могут уйти недели на то, чтобы вычислить их. А чтобы нажать на курок пистолета, требуется секунда.
Ма-ма-ма-мамочка-а-а-а…
Я пытаюсь стряхнуть с себя воспоминания о его плаче и хожу взад-вперед под деревьями.
Не могу поверить, что даже думаю об этом.
Я пытаюсь придумать какое-то другое решение кроме убийства и представить последствия такого решения. И каждый раз Зак умирает. Я столько раз вижу, как его убивают, что не могу больше об этом думать и вздрагивать каждый раз, когда слышу у себя в голове звук пистолетного выстрела. Лучший выход – это играть по их правилам. В любом другом случае мне останется только надеяться и верить.
Я отворачиваюсь от полицейского участка по-прежнему в ужасе и нерешительности. Оба решения закончатся катастрофой. Я не могу потерять сына, но и убить пациента собственными руками тоже не могу.
Я поднимаю глаза и застываю на месте.
На противоположной стороне дороги припаркована черная «Ауди», которую я видела из такси. Я узнаю человека за рулем – я видела его вчера перед своим домом. Я помню эти темные глаза, брызги слюны у себя на щеке, когда он со мной заговорил.
Они следят за мной.
Зак.
Опустив голову, я иду вперед, с каждым шагом все быстрее и быстрее, чувствуя, как колотится сердце. Солнце жжет мне спину. Краем глаза я вижу, как «Ауди» отъезжает от обочины и едет за мной.
Поворачиваю за угол и пускаюсь бегом. Так быстро, что глаза трясутся в глазницах и ничего нельзя разглядеть. Я бегу, пока жаркий воздух в лицо не испаряет последнюю влагу у меня изо рта.
Я бегу к телефону.
Бегу узнать, жив ли еще мой сын.
Двери лифта открываются на третьем этаже. Я выхожу, ловя ртом воздух, насквозь мокрая от пота. У меня все ноги в волдырях. Но это все неважно. Я могу думать только о Заке.
– Господи боже, вы что, сюда приплыли? – спрашивает Вэл с поста медсестер.
Мне слишком страшно, у меня не хватает дыхания, чтобы ответить, поэтому я просто иду в свой кабинет и закрываю дверь, прислонясь к ней спиной и тяжело дыша. Телефон, который они мне дали, вибрирует в ящике моего стола.
Я иду, спотыкаясь, к столу, открываю ящик и нажимаю на кнопку, задержав дыхание. На мой стол бесшумно падает капля пота. Я жду, слушая дыхание незнакомца на другом конце и отчаянное биение собственного пульса.
– Еще раз такое сделаешь, и я пришлю тебе его руку.
Звонок прерывается.
Я стою совершенно неподвижно, прижимая телефон к уху.
Потом падаю на колени, и меня выворачивает в корзину для мусора под столом.
11
Марго
Пятница, 5 апреля 2019 года, 19:28
Я стою в лифте с мокрым от пота лицом. Я так давно не закупалась едой надолго, что забыла, как тяжело тащить сумки от магазина до дома. Меня подгоняет мысль о том, чтобы нормально поесть, рот наполняется слюной. Но к радости при мысли о еде примешивается чувство вины оттого, на какие деньги я ее купила.
Я сдала кольцо пациентки в ломбард на Хаммертон-роуд за жалкую тысячу фунтов; учитывая размер бриллианта, это чистой воды ограбление. Но у меня нет времени на то, чтобы искать кого-то, кто предложит больше. Я опаздываю на встречу с Ником и во всех других ломбардах в городе уже бывала. При виде такого кольца даже самый пропащий тип вопросительно поднимет брови.