Бирюльки (СИ)
Брел и падал, сдирая колени, сызнова вставал и брел, пока Лучезар не сжалился, на седло к себе не взвалил — Мир не рад был, лучше б довел как есть, может, от удара о сыру землю Мир и помер бы, а так жить придется.
Выслушал мужа равнодушно, принял судьбу свою. Дом обиходил с трудом, тряслись поджилки, не отошел от болезни еще, но сжимал зубы и заставлял себя — не уронит себя перед аспидами лютыми, нелюбыми. Те смотрели на него, не сводя своих черных глаз, ждали, небось, осечки да ошибки, злыдни.
А как оттрапезничали, пошел сам, не дожидаясь гневного окрика, взял в руки меч и бил по чучелу, представляя, что не чучело вовсе, а Лучезар перед ним, а в длани зажат настоящий меч из булата и разит Лучезара тоже до крови, до боли страшной. На душе становилось легче, а телу напротив тяжче, упал наконец. От протянутой мужниной длани отшатнулся, поднялся сам, побрел в горницы, а там чуть не сомлел сызнова.
Сил подняться до вечера не было. А ночью постылый опять зашарил дланями мозолистыми по телу, зацеловал всего, навалился — Мир отворачивал лицо брезгливо, но терпел, грыз губы себе, не от боли, боли боле не было, от отвращения, а тот шептал что-то странное, обещал непонятное: Мир не слушал, выжидал конца пытки, а опосля отодвинулся, замер на своем краешке, глядел молча бесслезно в черноту и молился Господу, чтобы сжалился над ним и забрал к себе.
С кажным днем крепчал и выздоравливал, шустрил по дому споро, бил чучело все умелее. Лучезар его чрез седьмицу поставил супротив Никодоры, выдал им щиты легкие. Она была лихая, била крепко, прыгала серной, перекатывалась — Мир ожил даже, любопытно было. У них в деревне девки так прыгать не умели, чтоб не боясь заголиться, не перекатывались.
Лучезар все смотрел, смотрел, окаянный, чего смотрит-то? Чай, цельна жизнь уготована вместе куковать — уж насмотрится. На ярмарку повел, Никодоре с Милодорой одежку новую справлять, купил им и купил Миру новье, Мир даже не взглянул, знал, носить не будет, свое будет донашивать и надставлять, пока совсем не спортится.
На потехи ярмарочные смотрел смурно, невесело — смотреть на глупости не хотелось, на душе кошки скребли. Ушел потихоньку домой, сел за штопку, а домашние вернулись когда солнце покатилось к горизонту уж, смеркаться начало.
Подал молча ужин, вздул лучину и продолжил штопать, поверх штопки вышивать, а Лучезар подсел подле, помолчал и выложил на колени мониста. Блажной, ей богу, на кой Миру мониста, не девка, чай. Мир поблагодарил, поклонился и подал мониста Милодоре, как старшой. Лучезар вздохнул тихонько, понурился — и не угодишь ему, вражине.
Штопал до глубокой ночи, перештопал все: свое, девкино, Лучезарово, не хотелось в постель идти, знал, что будет там. Все надеялся, что Лучезар заснул уже. Но тот ждал, молчал, пока Мир портки с мотанками скидывал, а опосля сказал тихо:
— Прости меня.
— Бог простит, — сказал угрюмо Мир и отвернулся.
Лучезар взъярился, навалился, задрал рубаху до носа, зашарил руками, вогнал себя крепко — Мир вскрикнул, а тот завбивался до самого корню, задышал шумно, руки взлетевшие схватил, сжал до боли. До самого утра спать не давал, то целовал жарко, то отваливался, то сызнова наваливался и вглядывался в темноте, аж глаза поблескивали на лунном свету жутко — чего смотрел? Шептал: «Что ж ты такой, Тихомир?».
Какой, спрашивается? Ждал ответной ласки? Не дождется лютый до самой смертыньки. Сжег все в топке вместе с резцами ненавистный.
После ночи встал Мир еле живой, уставший, невыспавшийся, бил после обеда чучелко так, что разлетелось в клочья. Лучезар кивал довольно, выдал настоящий меч, только маленький, для дочек скованный — таперича можно было чурбаны колоть. Мир и колол зло, яростно, отбивая руки и отводя душеньку.
***
Лучезар смотрел на Тихомира, наглядеться не мог, сердце томило сладкой мукой, до чего ж тот пригож ликом, телом — весь гибкий, тоненький. Двигался как в плясу шел, движения плавные, ловкие. Нес ведра на коромысле — вода в ведрах стояла ровнехонько, не выплескивалась.
Вышивал иль штопал у лучины — прекрасное лицо озарялось теплым светом, будто оживало сызнова. Лучезар подумал как-то, что не слышал ни разу, как смеется тот. А смеялся, поди, Тихомир как колокольчик серебряный, только вот доведется ли смех его услышать таперича?
Даже ярмарочные шуты и шутихи не навели улыбку на лице, смотрел Тихомир мрачно, отрешенно, как монах какой, на одежу новую справную, красивую даже не глянул, а опосля и ушел домой — Лучезар увидел, когда тот брел понуро, как дедок старый.
Чтоб порадовать юного, сердцу любого, Лучезар выбрал мониста, знал, что Божен о таких мечтал всегда, тот частенько говаривал, какие хотел бы — Лучезар ему к родам припас тогда, а потом в могилку вместе с ним и уложил.
А тот глянул равнодушно, убрал штопку, встал, поклонился, молвил слова сухие благодарности и подал Милодоре, счастливо вспыхнувшей. А Лучезар понурился, понял, что не нашел тропку к сердцу милого. Как найти-то? Кабы спросили Лучезара, как побить татарву или малоросов — дал бы дельный совет кажному, а в сердечных делах не знал ни черта.
Заметил, что Тихомир оживал в ратном деле, глаза загорались прежним огнем, румянец проступал на нежных щеках, губы алые изгибались в улыбке злой. Бил красиво, как и ходил, как двигался — Лучезар не мог налюбоваться, и когда Тихомир разбил в пух и прах чучелко, подал ему меч Милодоры. Может, так протопчет тропку к сердцу, коли нравится тому ратное дело, может, оживет со временем Тихомир, к Лучезару подобреет, одарит лаской ночью — счастливым сделает.
— Когда смогу с тобой сразиться? — Тихомир взглянул остро, вырвал из дум, а Лучезар обрадовался, расцвел весь: со мной хочет, впервые со мной что-то хочет сделать.
— Коли хочешь, сейчас можешь, — и взял в руки деревянный меч, не пристало сильному мужу с омегой на равных биться.
Тот как взвился, загорелся весь, вспыхнул аки пламя, заклекотал и рванулся в бой, замелькал мечом на солнце ярком, зашелся в танце булатном — Лучезар млел от счастья и успевал только мечом плашмя удары отбивать, чтобы не сломал тот меч-то деревянный, кабы краем подставить.
Тихомир усмехнулся чрез несколько минут и вдруг вскинул меч обманно в воздух, Лучезар отвлекся на вспышку солнечную и не заметил, как тот меч уж перехватил и ударил плашмя по колену, заставляя на колено пасть, а потом приставил меч острием к шее, где жилка бьется, откуда жизнь вытекает при ударе даже несильном.
Лучезар прошел много битв и схваток на своем веку, смотрел смерти в глаза, узнавал ее, родную, вот и сейчас узнал: смотрела она из любимых глаз люто, непримиро, ненавидяще.
— Не рази меня, Тихомир, — шепнул похолодевшими губами, все поняв: за себя не было страшно, а вот за него, любимого, страшно было до дрожи, — Тебя в сыру землю по уши закопают за убивство мужа, знаешь ведь — смерть не скорая, мучительная.**
— А сейчас я разве не в сырой земле гнию по самую маковку? Не продохнуть, — Тихомир ощерился зло, покривил губами алыми, а во дворе раздались голоса Никодоры и Милодоры, с игрищ вернувшихся. Тихомир прислушался, посмурнел, опустил меч, — Живи уж, нелюдь, тебе дочерей поднимать. Можешь сызнова побить меня, об одном молю — забей до смерти.
Бить Лучезар не стал, ушел со двора, побрел в дубраву, зашел в самую глушь, а там уж закричал во все горло, упал на землю, сжал в сильных кулаках траву. В глазах защипало, не щипало с отрочества, а сейчас слезы сами лились, сердце выворачивало, скручивало — не полюбит, не простит, не оживет Тихомир.
Ратному делу радовался только потому, что убить постылого мужа мечтал, а Лучезар-то глупый надеялся…
Лежал так до самой ночи, а потом поднялся и побрел домой: хватит глупить и надеяться, надо действовать, вымаливать, выпрашивать прощения.
Утром после завтрака поехал с дружинами на объезд, а после не вернулся домой, поскакал сначала к тестям, распросил тятю Тихомира, узнал все, опосля заехал к кузнецу, отдал злато, рассказал, что ему надобно. У краснодеревщика купил красное древо, не скупясь. И, сговорившись о сроке, вернулся домой, жалея, что не поговорил с тестюшкой загодя, до свадьбы еще, тогда бы делов не натворил дурных. Не играл Тихомир в бирюльки, а резал их и резал, как сказал тесть, любо-дорого.