Матерь Тьмы

– Обезьянья глина… – растерянно протянул Байерс. – Глиняное изваяние шимпанзе? Несчастный страдающий человек, слепленный из праха?
Франц покачал головой. «И среди всего этого, – подумал он, – опять этот треклятый Родс, 607! Он вылезает снова и снова и, в каком-то смысле, связывает все это воедино».
Подумать только, сколько лет он владел тетрадкой и не наткнулся на этот тайник. Такие события заставляют человека впадать в подозрительность и терять доверие к любым самым близким, привычным ему вещам. Ведь чего только нельзя спрятать в подкладке твоей одежды, или в правом кармане брюк (если дело касается женщины, то в ее сумочке или лифчике), или в куске мыла, которым моешься. Там, внутри, вполне может оказаться лезвие бритвы.
Кроме того, он наконец-то взглянул на собственноручную запись де Кастри, сделанную таким аккуратным почерком, но совершенно невнятную по содержанию.
Но озадачило его нечто совсем другое.
– Дональдус, – сказал он, – как де Кастри смог добраться до дневника Смита?
Байерс медленно, с усилием выдохнул, распространяя вокруг запах алкоголя, потер лицо руками (Франц подхватил тетрадку, чтобы она не упала на пол) и сказал:
– Ну конечно. И Клаас, и Рикер говорили мне, что де Кастри был очень обеспокоен и обижен, когда Кларк вернулся в Оберн (как оказалось, без предупреждения, после того как каждый день на протяжении месяца или около того навещал старика). Де Кастри, по их словам, был так обеспокоен, что отправился в дешевые меблированные комнаты, где жил Кларк, заявил, что он дядя постояльца, и уговорил управляющего, чтобы тот отдал ему кое-что из оставленного Кларком при поспешном отъезде. «Я сохраню их для маленького Кларка», – сказал он Клаасу и Рикеру, а позже (после того, как они пообщались с Кларком) добавил: «Я отправил его вещи ему обратно». Они даже не подозревали, что старик питал неприязненные чувства к Кларку.
Франц кивнул.
– Но, в таком случае, каким образом этот дневник (уже со вписанным туда проклятием) попал от де Кастри туда, где на него наткнулся я?
– Кто знает? – устало сказал Байерс. – А вот это проклятие напомнило мне об еще одной стороне характера де Кастри, о которой я пока не упоминал: его пристрастии к довольно жестоким розыгрышам. Несмотря на болезненный страх перед электричеством, он, с помощью Рикера, соорудил стул с хитроумной подушкой, через которую любого сидящего могло ударить током. Он держал это устройство для коммивояжеров обоего пола, детей и других случайных посетителей и чуть не влип из-за него в очередные неприятности с полицией. Обжег задницу какой-то юной леди, которая искала работу машинистки. Если вдуматься, за этой историей можно разглядеть подлинный садомазохистский фон, вам не кажется? Электричество как носитель острых ощущений и боль. Разве в книгах мы не натыкаемся сплошь и рядом на «электрические поцелуи»? Ах, зло в сердцах людей неизбывно, – неожиданно назидательным тоном закончил Байерс. Он встал, оставив дневник в руках Франца, и вернулся на свое место. Франц вопросительно взглянул на него и приподнял руку с тетрадью, но хозяин сказал, наливая себе еще бренди:
– Нет, оставьте ее себе. Это ваша вещь. В конце концов, вы ее купили, и она вам принадлежит. Только, ради всего святого, относитесь к ней более бережно! Это очень редкая вещь.
– И все же, Дональдус, что вы думаете о ней? – спросил Франц.
Дональдус поднес бокал к губам и пожал плечами.
– У меня от этого, так сказать, документа мурашки по коже, – ответил он, улыбнувшись Францу с таким выражением, будто был очень рад, что тетрадь осталась у гостя. – И ведь он действительно многие годы таился, лежа на каких-то полках… Франц, вы помните что-нибудь о том месте, где купили его?
– Пытался вспомнить, и не раз, – страдающим голосом ответил Франц. – Точно уверен, что это было в Хейте. Но как же оно называлось?.. «Для своих»? «Черное пятно»? «Черная собака»? «Серый какаду»? Нет, ни то, ни другое, ни третье. Я перебрал сотни названий. Кажется, в него входило слово «черный», но лавка вроде бы принадлежала белому мужчине. И ему помогала маленькая девочка, возможно, его дочь. Вообще-то, не такая уж и маленькая – насколько я помню, она вступила в период половой зрелости и хорошо это осознавала. Норовила прислониться ко мне… Очень уж расплывчатые воспоминания. И вроде бы припоминается (я, конечно, был пьян), что меня к ней влекло, – признался он, преодолев смущение.
– Мой дорогой Франц, а кого бы не влекло? – заметил Байерс. – Маленькие милашки, испытавшие лишь первый, робкий поцелуй осознания своего пола, но уже ощущающие его! Разве можно тут ничего не почувствовать? Вы помните, сколько заплатили за книги?
– По-моему, очень много. Но я невольно перехожу от воспоминаний к догадкам.
– Но вы могли бы найти эту лавку, пройдясь по Хейту, улица за улицей…
– Пожалуй, мог бы, если она еще существует и не сменила название. Но, Дональдус, вы не хотите довести свое повествование до конца?
– Да, конечно. Тем более что осталось не так уж много. Знаете, Франц, есть довольно веские основания считать это… э-э… проклятие не особенно действенным. Кларк прожил долгую и плодотворную жизнь – еще тридцать три года. Обнадеживает, вам не кажется?
– Он не возвращался в Сан-Франциско, – коротко ответил Франц. – Если и бывал здесь, то очень редко.
– Да, это верно. Что ж, де Кастри, после расставания с Кларком, остался просто одиноким угрюмым стариком… Примерно тогда же он изложил Джорджу Рикеру свою биографию в совершенно неромантическом виде. Оказалось, что он потомок канадских французов, а вырос в Северном Вермонте, его отец был то печатником в маленьком городке, то фермером, который проваливался во всех своих начинаниях, а он сам был одиноким и несчастным ребенком. В этом есть доля правды, вам не кажется? И все это заставляет задуматься, какой могла быть сексуальная жизнь такого человека. Я бы сказал, что для любовниц там вообще нет места, а уж для таинственных высокопросвещенных иностранок… Как бы там ни было, с Кларком он предпринял последнюю попытку сыграть всемогущего ужасного колдуна, и результат оказался столь же горьким, как и в первой попытке, которую он предпринял в Сан-Франциско эпохи fin de siecle (если, конечно, он не делал ничего подобного раньше). Угрюмый, одинокий… В то время у него был только один литературный знакомый – или, если уж на то пошло, друг, как ни толкуй это понятие. Тут Клаас и Рикер единодушно сходятся. Это Дэшил Хэммет, который жил тогда в Сан-Франциско в съемной квартире на углу Пост и Гайд-стрит и писал «Мальтийского сокола». Мне это пришло на ум, когда вы пытались вспомнить название книжной лавки – «Черная собака», «Какаду» и прочее. Видите ли, в детективном романе Хэммета покрытого черной эмалью и усыпанного, как в сказке, драгоценными камнями золотого сокола (в конце концов выясняется, что это подделка) иногда называют Черной птицей. Клаас и Рикер рассказали мне, что они с де Кастри много говорили о черных сокровищах. И об исторической подоплеке книги Хэммета: рыцарях-госпитальерах (позже они стали называться мальтийскими рыцарями), которые создали этого сокола, и о том, что некогда они еще именовались родосскими рыцарями…