Твоя жестокая любовь

— Меня выписывают. А вред этот я получила, когда в обморок упала. Удар головой об пол, знаешь, ли, малоприятная штука.
Девушка потянулась, закинув руки за голову, и блузка обтянула ее грудь во всех подробностях — так, что я вспомнил прошлое раннее утро во всех красках: какова ее грудь наощупь, как Вера вибрирующе стонет, жар ее влаги…
— Нет, — она выставила руку, останавливая меня. И снова это ее проклятое, любимое «нет».
— Ладно, тогда позже. Сейчас я отвезу тебя домой…
— Сейчас я навещу маму, раз уж мы оказались в одной больнице. А затем уже домой, и если хочешь, — Вера бросила на меня короткий взгляд, — отвезешь меня.
Так, ладно. Если хочет быть идиоткой — пусть будет, а завтра получит доказательства того, что мать — монстр. Отец не зря приберег их: и для согласия матери вывоза меня за границу они пригодились, и для единоличной опеки, вот и сейчас службу сослужат.
— Я не только провожу тебя домой, я, х-мм, тоже навещу нашу мать. Идем, Вера, — усмехнулся, взял опешившую девушку за руку, и мы медленно пошли по коридору больницы.
 
    
Глава 22
Не хочу об этом думать. Не хочу, не буду, не могу, но боль не отпускает. Только благодаря тому, что Влад рядом, я могу держать лицо, а не биться в истерике.
Иногда ложь гораздо лучше правды.
Сладкая-сладкая ложь.
— Подождешь меня здесь?
— Я ведь сказал, что тоже решил навестить ее. Так что пошли вместе, Вера, не терпится увидеть мать.
В глазах потемнело, тревога сжала сердце в тиски — зачем ему? Не хотел ведь! И мама категорична была, настаивала, чтобы я не пускала Влада к ней.
Хочу указать ему на скамью в коридоре, запретить хочу идти со мной, но вспоминаю результаты взятых у меня анализов, и верю Владу: его она тоже травила. Дьявол! Родного сына! Травила!
— В-вот ее палата…
— Хм, я уже настроился на долгий спор с тобой. Даже речь продумал, чтобы убедить тебя меня пропустить, — Влад язвит, и сейчас это в радость. Хоть как-то отвлекает от подтвердившихся многолетних догадок.
— Прибереги эту речь для другого случая, чего добру пропадать.
Он открыл передо мной дверь, дождался, пока я войду в прохладную палату, в которой двое: мама и одна из медсестер, которая молча вышла, едва увидела меня. И теперь мы остались в семейном кругу.
— Ну! Иди, и делай то, что обычно ты делаешь здесь. Руки целуешь? Ноги? Головой об пол бьешься?
— Я просто держу ее за руку, — ответила на необдуманные, как всегда, слова Влада, и подошла к маме.
Я ведь и сама не понимаю, зачем пришла: выяснить, за что она так с нами? Обвинить ее? Простить?
Бог его знает, но сейчас мне все-равно на то, что я узнала о маме. Мне просто не хочется об этом думать, не хочется позволять этой мысли закрепиться, прорасти корнями в меня, и отравлять ядом нелюбви.
— Она не хотела, чтобы ты приходил, — прошептала, сев рядом с мамой. — Просила не пускать тебя, а еще бредила.
— Бредила?
— Прощения просила. У тебя.
И у меня. А еще у Ники, но об этом тоже лучше не думать, чтобы не лишиться рассудка.
— Как мило с ее стороны, — по лицу Влада не понять, отвращение он испытывает, горечь, радость, или нечто иное. Он холоден, закрыт, переводит взгляд с лежащей на койке матери на меня, и обратно. — Под конец жизни совесть проснулась.
— Даже… даже, если мама делала то, что ты мне рассказал, это от больного разума все! Нельзя человека ненавидеть из-за болезни, из-за того, что он не контролирует. Это как винить больного Альцгеймером в том, что забыл свой адрес, понимаешь?
Моя потребность защитить маму вызвала привычную глухую злость у Влада. Ее единственную я научилась различать среди всех его эмоций, она наиболее яркая.
— Она делала это осознанно. Вера, я еще раз повторю: хочешь быть дурой — будь. Завтра я покажу тебе кое-что, а дальше сама решай, что делать.
Смотреть это «кое-что» у меня нет ни малейшего желания. Нельзя позволять Владу разрушить мою любовь к маме, нельзя позволять ему нас разлучить.
Выход простой: мне нужно просто забыть об анализах, подтвердивших слова Влада. Забыть, и жить дальше.
Только вот в чем проблема — забывать я не умею.
— Ну, и зачем ты здесь? Зачем со мной пошел? Захотел полюбоваться, да?
— Чтобы тебя поддержать, — просто ответил Влад, подошел, и… обнял за плечи. Боже, как это восхитительно, как приятно чувствовать тяжесть его рук, его тело рядом — горячее, сильное. Кажется, что этому мужчине никто не сможет навредить, как и всем людям, кто рядом с ним — тем, кто под его защитой.
Я всегда думала, что смогу защитить себя сама, но я ошибалась. Иногда очень хочется позволить себе роскошь быть слабой, довериться более сильному и поверить, что не одна.
Я умиротворенно прикрыла глаза, и откинулась на Влада, по-прежнему чувствуя его руки, мягко ласкающие мою шею. Вот бы этот момент никогда не заканчивался!
 
    
Глава 23. Влад
Я смотрел на мать, и не узнавал. И дело не в болезни, не в возрасте, а в том, что я не вижу перед собой родного человека. Чужая она — и была, и осталась таковой, ничего не екнуло при виде нее, ни сожалений, ни жалости, ни даже горечи.
Пусто.
В детстве любил безумно ее, может, потому что отчаялся взаимности добиться. А потом устал, разочаровался, возненавидел, а сейчас… сейчас я равнодушен к этой еще не старой, но выглядящей дряхлой женщине: худой, желтокожей и изможденной.
И глядя на нее я понимаю, что не поможет ей лечение. Израиль, клиника — зря все это, агонию лишь продлевать. Но Вера этого не понимает, сидит рядом, дышать, дотронуться боится…
Любит ее.
— Мама спит, — прошептала, и встала, сбросив мои руки. — Нам пора.
— Ника? Ника, ты, детка? — этот голос, как раскаленный утюг. Как разряд электричества, как яд.
— Да, мам, это я, — Вера бросила на меня предостерегающий взгляд, и склонилась над… над этой женщиной. — Прости, я задержалась, но пришла, как только смогла. Тебе ведь лучше?
Глупый вопрос, ей не лучше. Голос дребезжащий, от матери отчетливо ацетоном несет, и я сомневаюсь, что это хороший признак. А Вера просто дура. Дура, что любит ее, дура, что оправдывает, что глаза не хочет открыть.
Или она такая же, потому и не считает, что вправе злиться, не вправе винить. Одна — убийца, другая — отравительница и сумасшедшая, хороша семейка.
— Ты… ты… выродок! — мать перевела на меня мутный взгляд, и побледнела еще сильнее, задыхаясь шепчет, не переставая: — Выродок, убийца… убийца! Убирайся, нет тебя, убирайся…