Ложь в твоем поцелуе
Мама бросает на меня быстрый взгляд.
– Предположения тоже ничем нам не помогут.
Я подавляю фырканье. После всего, что произошло до сих пор – через что мне пришлось пройти, – я ожидала, что мама наконец-то начнет относиться ко мне как к полноправному члену нашего Дома. Но она по-прежнему ведет себя так, будто я – непослушный ребенок. Но это не так. К тому же я против того, чтобы со мной так обращались, и все же понимаю, что спорить с ней об этом бессмысленно. Чуть раньше мама ясно дала понять, что хочет держать меня в стороне от всего этого. Хотя уже слишком поздно.
Остальную часть переправы мы обе молчим, предаваясь каждая своим собственным мыслям. Понятия не имею, о чем думает мама. Хотелось бы знать, терзают ли ее угрызения совести. Желает ли моя мать, чтобы наша семья играла в этой истории другую роль, или же втайне согласна с той ролью, которую мои предки избрали для себя. Я понимаю, что не могу винить лично маму за то, что произошло много веков назад. Это было задолго до ее рождения. Но, в отличие от меня, она знала об этом и сознательно все скрывала. Более того – когда мятежники восстали и оспорили свои права, мама ничего не сделала, в то время как Дома просто игнорируют Ванитас и даже не чураются новой войны. В убежище повстанцев я все думала, существует ли причина, оправдывающая поведение моей семьи, причина, которую Кево скрывает от меня. Но ее, судя по всему, нет.
Когда мы причаливаем к берегу, я пару секунд вглядываюсь в тени меж деревьев, затем осторожно встаю и протягиваю руку маме, которая помогает мне выбраться из лодки. Обхватив себя руками, я вздрагиваю, когда ледяной ветер подхватывает мои волосы, отбрасывая их за плечи. Я поднимаю взгляд вверх, на голые кроны деревьев, которые тихо поскрипывают на ветру.
Я дома.
Дорога к Дому кажется длиннее, чем обычно, воздух холоднее, а лес вокруг нас – гуще. Мы молча поднимаемся на небольшой холм, и когда на фоне темного неба появляются очертания Зимнего Двора, я на миг задерживаю дыхание. Он всегда казался мне отталкивающим и пугающим, но сегодня у меня такое чувство, будто Дом смотрит на меня свысока. Будто каменные стены надвигаются, угрожая раздавить меня.
Дверь, тихо скрипнув, отворяется, и мы проходим внутрь. В прихожей я быстро оглядываюсь по сторонам, но никого не обнаруживаю. Чего я ожидала, даже не знаю. Может, чего-то вроде приветственного сборища, кого-то, кто встретит меня после похищения и побега. Мама поворачивается ко мне и кладет мне на плечо руку. Несколько секунд смотрит на меня с серьезным выражением лица, затем притягивает в свои объятия.
Я на автомате закрываю глаза и прижимаюсь к ней плотнее.
– Поднимайся в свою комнату, ладно? – бормочет она, отстраняясь от меня. – А я пойду и поговорю с твоим дедом. За ужином мы все обсудим. Но сначала отдохни.
С легкой тоской я смотрю в сторону широкой каменной лестницы, ведущей наверх, в спальни. Часть меня отчаянно нуждается в мыле с яблочным ароматом, собственной одежде, безумно хочет оказаться, наконец, в моей удобной постели.
Но другая, та самая часть, которая заставила меня принять приглашение мятежников в сообщении WhatsApp, смотрит вслед маме, которая исчезает в коридоре, где находится кабинет дедушки. Та часть, которая больше не хочет оставаться в стороне, та, что постепенно становится параноиком.
С тихим, слегка вымученным вздохом я игнорирую лестницу и пускаюсь следом за мамой, стараясь держать безопасную дистанцию. В принципе я не против того, чтобы она рассказывала деду мою историю с глазу на глаз и мне не нужно там находиться, чтобы отвечать на вопросы. Но если за последние дни я чему-то и научилась, так это тому, что никому нельзя доверять. Даже собственной семье. Особенно если это некое тайное общество богов.
Я крадучись огибаю следующий угол, пока мама стучит в дверь кабинета, а затем исчезает внутри. Быстро оглядевшись по сторонам, убеждаюсь, что я по-прежнему одна. Обычно я ненавижу одиночество этого дома, но в данный момент я благодарна за это. Сердце колотится, когда я подкрадываюсь ближе, пока не оказываюсь прямо перед полированной дверью из красного дерева. Секунду помедлив, наклоняюсь вперед и прижимаю к двери ухо. До слуха доносятся приглушенные голоса, но я ничего не могу разобрать. Слегка раздосадованная, я сжимаю руки в кулаки и концентрируюсь на мраморном полу под ногами. Всколыхнувшаяся внутри меня сила протягивает свои щупальца к энергии древнего мрамора. Мой слух обостряется, и из неразборчивого бормотания вычленяются отдельные слова, будто я постепенно настраиваю канал на старом радиоприемнике.
– Мы должны были ей сказать. – Это моя мама. Ее голос звучит настойчиво и, возможно, немного сердито. – Ты сделал из нее оружие для повстанцев, а она даже не подозревала об этом.
– Я ничего из нее не делал, – резко отвечает мой дед. – Ее предназначение – быть Стражем. Такое могло произойти с кем угодно.
– И все равно ты должен был рассказать нам об этом раньше! Подготовить нас к этому, – отвечает мама. – Ты знал, что в случае восстания Зима пострадает в первую очередь. Знаков было бессчетное множество, но ты все держал при себе. Если бы мы подготовили Блум, она бы не…
– Она бы – что? Не просидела бы несколько дней с повстанцами в их квартире, попивая кофе?
Я со злостью смотрю на дверь.
– Она была там не по своей воле, папа. Но ты ведь знал, что грядет восстание. Знал и не предупреждал нас, пока не стало слишком поздно.
Я слышу вздох деда.
– Потому что в этом не было необходимости, Элиза. Это всего лишь хулиганы, которые бестолково суетятся и важничают, выступая под чужим гербом. Они не представляют для нас опасности.
На мгновение воцаряется тишина. Потом слышу скрип обивки: наверное, мама села в одно из кресел перед дедушкиным столом.
– Это потомки Роша. – Мама говорит тихо, и я сильнее прижимаюсь ухом к дереву, чтобы ничего не пропустить. – Блум говорит, что это прямые потомки, настоящие потомки Ванитас.
– Это невозможно.
– А если все-таки? Что, если они обладают силами Ванитас?
Снова слышу скрип, затем шаги: они то приближаются, то удаляются. Вероятно, дед вышагивает взад-вперед перед своим столом.
– Они не подготовлены. Даже если существуют прямые потомки Роша, оставшиеся в живых, они не так тренированы, как мы. У них нет ни единого шанса.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Они не доставят нам особых хлопот.
Мама громко ахает:
– Ты ведь не всерьез, папа! Ты не можешь с ними сражаться!
– Могу и буду! – Голос моего деда резок, как острое стекло, и так холоден, что я едва не отшатываюсь от двери. – Мы будем сражаться, Элиза. Если мы позволим Ванитас вернуться в цикл, это нанесет значительный удар по нашей семье. Ванитас был могущественным Сезоном, могущественным Домом, могущественной семьей. Мы не можем рисковать тем, что они вернутся к своему былому величию и начнут планировать, как нам отомстить.