Нити магии
Четвертый из присутствующих едва виден в темном углу: это парень, одетый в черную ливрею, словно дворецкий, но его длинные волосы кажутся немытыми несколько дней. Он начищает туфли, сшитые из угольно-черной кожи.
– Здесь ясно сказано «полба», – заявляет подросток.
– Но у нас ее нет, – женщина – вероятно, повариха – потрясает ячменем у него перед носом.
– Опять картофель? – третья служанка, с виду лет четырнадцати, с косами, уложенными венцом вокруг головы, заглядывает в мешок. – Я слышала, как Лара говорила, что из-за такого количества крахмала ее теперь трудно поднимать, когда она катается на коньках.
– Я бы без труда подняла Лару, – ворчит повариха, бросая ячмень в суп. – И выкинула бы в окно.
Нина откашливается, и все поднимают на нее взгляды.
– Госпожа Вестергард вернулась. И привезла с собой дочь.
Слуги мгновенно собираются вокруг нас, забыв про ячмень. Мое сердце сжимается, когда я слышу эти слова. Ева больше не сирота. Она снова чья-то дочь.
– Что ты сказала? – «дворецкий» встает так поспешно, что с лязгом роняет баночку с ваксой на пол.
– Она искала так долго, что мне казалось, уже никогда не найдет…
– Наконец-то дочь!
– И без предупреждения? – восклицает повариха. Она сразу берется за дело, смахнув полотенцем крошки со стола и повязав у себя на талии передник. – Она будет ждать, что им подадут праздничный обед, а до завтрашней доставки у меня в кладовой почти пусто! – Повариха принимается выискивать в буфете поваренные книги и муку, одновременно отдавая приказы. – Пудинг. Сигне, проверь, остались ли у нас еще смоквы. Брок, беги в оранжерею и выбери то, что пахнет получше. Я как-нибудь справлюсь.
– Я покажу тебе твою комнату, – резко говорит мне Нина; ей, похоже, не терпится увести меня, пока остальные слуги не заметили.
Мы проходим по коридору с гуляющими в нем сквозняками и поднимаемся на три лестничных пролета в восточный флигель, где находятся комнаты слуг. Здесь царит приятное тепло и яркий свет, полным-полно закоулков, чуланов и рабочих помещений. Это напоминает мне о том дне, когда я прибыла в «Мельницу» – все сироты смотрели, как я с саквояжем в руке взбираюсь по лестнице к дверям общей спальни. Я была решительно настроена не плакать, хотя здесь пахло совсем не так, как дома, и никто не собирался заплетать мне косу и читать «Снежную королеву» во время болезни. Следующие три года были самыми одинокими в моей жизни. Пока ко мне не подошла Ева, сердито хмурясь и протягивая мне Вуббинса. Я представила, как она сейчас поднимается по лестнице, параллельной этой, и нас разделяет всего несколько стен. Но как же по-разному должен ощущаться дом, когда ты входишь в него как часть семьи – и когда тебя нанимают на работу и тебе нужно доказать свою полезность! Нина быстро пересказывает мне правила поведения, с каждым лестничным пролетом ее дыхание учащается.
– Ужин ровно в семь, иначе ты вообще не получишь еды. Девушкам нельзя находиться в комнатах парней и наоборот. Каждого отпускают в город раз в месяц. В половине девятого – отбой, после наступления темноты из дома выходить запрещено. Никогда не заставляй госпожу Вестергард ждать, делай свою работу аккуратно и вовремя. А если раньше срока, даже лучше.
Когда мы достигаем третьего этажа, из-за двери доносится взрыв смеха. Нина хмурится.
– Могу только представить, что она там творит, – бурчит она, позванивая ключами. – Печально известная Лильян.
Нина вставляет ключ в замок, резко проворачивает и распахивает дверь.
– Нина! – восклицает Лильян, поспешно пряча что-то под подушку. – Ты могла бы постучаться!
Я вхожу в комнату вслед за Ниной. У «печально известной Лильян» волосы соломенного цвета и синие глаза со слегка скошенными вниз уголками; в этих глазах пляшут искорки. Похоже, она из тех девушек, которые хлопают в ладоши от радости почти по любому поводу. Рядом с ней, на кровати, вероятно, предназначающейся мне, сидит парень.
– Тебе не положено здесь быть! – рявкает Нина, и парень поворачивается к нам. Его набриолиненные волосы зачесаны на макушку, а темные глаза за стеклами очков в проволочной оправе отчего-то кажутся мне забавными. – И есть тоже запрещено! – она выхватывает у них полуразвернутые конфеты. – Крыс хотите развести?
Оба принимают якобы пристыженный вид, но, как только Нина поворачивается к ним спиной, губы Лильян начинают подергиваться. Парень хмуро смотрит на это и бросает в нее конфету, пока Нина обращается ко мне:
– Никаких парней. Никакой еды в комнате, – строго повторяет она. – Просто не делай того, что делает Лильян, и у тебя все будет в порядке.
– Но, Нина, свет моей жизни, – встревает Лильян, – ты нас не представила друг другу!
– Это Марит Ольсен. Марит, это Лильян Даль, младшая горничная и неизменная заноза в моем заду. А это, – добавляет Нина, хватая парня повыше локтя, – ее брат, Якоб Даль. – Вон! – Она тащит его к двери и говорит мне: – Госпожа Вестергард позвонит, если ты ей понадобишься. В главном доме носи униформу, и пусть она будет накрахмалена так, чтобы стояла, даже когда ты не в ней. И ни за что не опаздывай!
Вытолкнув Якоба в коридор, она захлопывает дверь.
– Привет, Марит Ольсен, – говорит Лильян, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени. – Для чего тебя наняли? – она берет еще одну конфету в блестящей красной обертке.
– Я… э-э… портниха, – отвечаю я, опуская котомку на пол у ног. К моему удивлению, лицо Лильян мрачнеет. Она тяжело вздыхает и укладывается на бок.
– Это твоя постель, – говорит она, указывая на незастеленный соломенный матрас, где до этого сидел Якоб. – Софи спала здесь всего две недели.
– Софи? – переспрашиваю я.
– Портниха, которая была до тебя. – Лильян плотно сжимает губы. – Они обычно не задерживаются надолго.
– Почему? – слишком поспешно спрашиваю я, но Лильян только пожимает плечами и кидает конфету себе в рот.
Бросаю беспокойный взгляд на свою новую кровать. Неожиданно мне кажется, будто, приняв эту работу, я влезаю в одежду, снятую с умершей.
Я застилаю кровать, взбиваю подушку, разглаживаю верхнюю простыню и стеганое одеяло на пуху. В комнате есть умывальник и ночной горшок в тон, стены расписаны сложным цветочным узором: гроздья сиреневой глицинии сплетаются, точно кружево. Когда Лильян поворачивается ко мне спиной, я тихонько провожу пальцами по росписи. Я никогда прежде не видела в комнатах для прислуги подобной роскоши.
Лильян посасывает конфету и сообщает:
– Униформа в дальнем сундуке.
Я еще раз встряхиваю и разглаживаю набитый соломой матрас, а потом переодеваюсь в черное, как уголь, накрахмаленное форменное платье Вестергардов. Что бы подумал мой отец, если бы увидел меня сейчас? Когда я собираюсь работать на его прежних хозяев и использовать магию.
Его письмо выпадает из кармана моего прежнего платья, и я аккуратно прячу его в сборник сказок Андерсена, в сотый раз жалея о том, что папа не написал ничего мне. Это письмо – последнее, что от него осталось, и оно даже не было адресовано мне. Даже спустя много лет меня ранит, что он обращался только к моей сестре. Почему?