Урок возмездия

Конечно, я ждала этого момента. Того самого момента, когда Эллис наберется смелости спросить меня, каково это чувство, чтобы добавить эмоциональности в сюжет о Дэллоуэйской Пятёрке.
Именно поэтому она хочет узнать об убийстве Алекс.
Я ее не убивала.
Я почти произношу это, но удерживаюсь. Вместо этого я медленно опускаю книгу, но не кладу ее на место. Мне приятнее прижать ее к груди, вцепившись руками в кожаный переплет.
Я, наверное, в неоплатном долгу перед Алекс после того, что я сделала. Может быть, если я облеку это в слова…
Говорят, что, зная имя вещи, обретаешь власть над нею. И именно сейчас мне нужна власть. Как можно больше.
Эллис может писать все, что захочет.
– Алекс была… очень умной, – говорю я. Удивительно, как ровно звучит мой голос, словно мне почти не больно. Будто мне вообще все равно. – Она тоже жила в Годвин-хаус. Она в основном читала сатириков.
Эллис не произносит ни слова. Это самый старый прием в книгах, но он работает; я начала говорить и остановиться уже не могу.
– Она была забавной. Иногда была плохой: если ты шел против нее, она могла быть… не жестокой, необязательно, но…
Я не хочу унижать ее. Не перед Эллис Хейли. На самом деле ни перед кем.
А еще, если сказать, что Алекс была жестокой, некоторые могут счесть это поводом для ее убийства.
Я сильнее прижимаю большие пальцы к корешку книги.
– Она любила собак. С ней никуда нельзя было пойти – каждый раз при виде собаки она должна была остановиться, поздороваться. Она бросалась в поток машин, если на другой стороне улицы была возможность потискать лабрадора. У нее была жуткая аллергия, но это ничего не меняло.
– Как мило, – говорит Эллис.
– Да, это было мило. Она была милой.
О, боже. Я никогда так много о ней не говорила. Даже во время лечения с доктором Ортегой. «Расскажи, будет легче, – сказала доктор Ортега. – Вспомни, какой она была…»
– Она любила гулять на свежем воздухе, – говорю я. – Любила лазать по скалам, ходить в походы и все такое. Я имею в виду, она была профессионалом – или собиралась им стать. Ее отобрали в самую первую олимпийскую команду по скалолазанию. Она покорила Эверест. Дважды.
Внезапно становится трудно дышать, словно воздух налился тяжестью. Я вижу сверкающие в воздухе пылинки, частички мертвой кожи сотен посетителей или, возможно, бывших владельцев всех безделушек, выставленных здесь на продажу. Я представляю, как эта пыль окутывает нас, словно одеяла, и душит.
– Я понимаю, об этом тяжело говорить, – мягко произносит Эллис. Ее рука лежит на крышке соседнего стола. Эллис не двигается, просто добавляет: – Из-за того, как она умерла.
Я с трудом сглатываю. Мое горло словно забито песком.
– Да, верно.
Несколько мгновений наши взгляды обращены друг на друга, Эллис смотрит, не мигая, поверх оправы своего шаткого пенсне.
Я стараюсь не думать о крике, сопровождавшем падение Алекс и оборвавшемся слишком быстро, когда она ударилась о землю. Теперь я слышу его везде: в своих ночных кошмарах, в фильмах. И сейчас он отдается в гудении старой пластинки, крутящейся на проигрывателе у стойки продавца. Музыка смолкла, остались только шумы.
Я не хотела ее смерти. Я никогда не хотела, чтобы она умерла. Но я тоже не безгрешна.
Это то, что упустили врачи в Сильвер-Лейк с их терапией травмы, белыми таблетками и приторной жалостью: что я и есть причина ее смерти. Если бы меня там не было, если бы я не вошла в жизнь Алекс Хейвуд, она была бы жива.
Эллис сейчас смотрит на меня, как те врачи, – изучающе, препарирует для своей проклятой книги так же, как доктора, что исследовали мой случай. Как я – в замешательстве, сбита с толку или сломлена? И способна ли я убить муравья, не говоря уже о девушке?
– Клянусь Богом, – говорю я, – если ты скажешь мне, что это не моя вина…
– Я не собиралась говорить ничего подобного.
– Хорошо.
Она поднимает бровь.
– Это был несчастный случай. Все это знают. По крайней мере все, кто читал документы.
Я сдаюсь первой. Я перевожу взгляд на книгу, все еще прижатую к груди. От пыли начинают слезиться глаза.
– Да, – говорю я. – Хорошо.
Бумаги не рассказывают всего.
Молчание тянется долго и напряженно – его легко прервать.
Я ставлю книгу на ее место на полке. Отвернувшись от Эллис, мне легче говорить.
– Все считают, что я сгубила ее.
– Ты не сгубила. Я изучаю душегубов, мне лучше знать.
Я издаю звук, который должен звучать насмешливо, но выходит сдавленно, горько – словно для того, чтобы сделать все происходящее еще более унизительным. Я тру тыльной стороной ладони свой лоб, будто это принесет какую-нибудь пользу.
– Эй, – говорит Эллис, теперь она обеими руками держит меня за плечи, чтобы посмотреть мне в глаза. – Эй. Послушай меня. Эта смерть не была преднамеренной. У тебя не было злого умысла. Ты любила ее.
Алекс сказала не так. Алекс настаивала – она настаивала, – что я никак не могла любить ее, что я не хотела ее, а просто хотела обладать ею. Это было настолько… несправедливо, так жестоко и бессердечно несправедливо, словно прошедший год наших отношений ничего для нее не значил.
Я морщусь:
– Я знаю. Знаю, что не убивала ее, – не совсем. Но… мы боролись. Я была все еще так… так сердита на нее. И может быть, если бы я не отвлеклась, может быть, если… если бы я уделила больше внимания…
Может быть, я бы смогла спасти ее.
Я не могу знать наверняка. Как я могу доказать это, даже самой себе?
Я знаю, что я не душегуб, но разница между душегубом и убийцей иногда кажется иллюзорной. Я несла ответственность за ее смерть.
Сейчас наша ссора кажется смехотворной. Мы сцепились из-за того же, что и всегда: Алекс назвала меня испорченной, говорила, что я не ценю то, как мне повезло, что я выросла в таких условиях. Этот комментарий никогда мне не нравился. Особенно когда мы были в Колорадо, у моей матери, с ее пустыми винными бутылками и бессодержательными словами.
Если бы мы с Алекс не подрались, возможно, я бы сделала другой выбор.
Или упала бы вместе с ней.
– Ты не могла спасти ее, – говорит Эллис. – Это был несчастный случай.
Она вздыхает, должно быть, понимает, что не убедила меня. Она снимает с меня шляпу и откладывает ее в сторону, словно хочет хорошо меня видеть.
– Это было давно, – говорит она. – Сейчас уже все закончилось.
Для меня ничего не закончилось.