Царевна, спецназ и царский указ
Пришлось спешиваться и, зябко ежась, пытаться смахнуть снег рукой в толстой варежке грубой вязки. У самого указателя под слоем поземки оказался хорошо утоптанный снег — похоже, не один путник пытался уже выяснить здесь дорогу.
Окоченевшая рука слушалась плохо, да и в целом двигаться оказалось непросто. Мешали и громоздкая одежда, и одеревеневшие от мороза и долгого сидения в седле мышцы. Юноша стянул одну варежку и подул на красные, в цыпках, пальцы, однако лучше не стало. Может, попрыгать? Говорят, это должно помогать согреться.
Елисей сделал прыжок на пробу, однако, опускаясь, поставил ногу чуть в сторону — и она тотчас поехала на утоптанном снегу. Стремясь удержать равновесие, королевич неловко взмахнул руками и с размаху плюхнулся в сугроб у обочины, а сверху ему на голову хлынула белая лавина.
Слегка оглушенный Елисей попытался встать и стряхнуть с себя тяжелый слой снега — однако того оказалось слишком много.
“Вот так я и умру, — в ужасе думал юноша. — Меня занесет здесь снегом, и никто никогда не узнает… некому будет даже написать трагическую балладу о том, как отважный королевич трагически погиб, так и не найдя свою прекрасную возлюбленную… нет, ну гибель в сугробе — это никуда не годится! Надо, чтобы был какой-нибудь неравный бой. Скажем, снежные великаны. О! Да, снежные великаны, захватившие прекрасную царевну в плен. Надо, значит, чтобы герой спас ее ценой своей жизни! Героически пожертвовал собой. И в конце еще трагический монолог героини, которая никогда более не выйдет замуж, ибо…”
Увлеченный будущей балладой поэт почти забыл о том, что сидит под сугробом в самом плачевном положении. И, может быть, его история и впрямь закончилась бы весьма прозаическим образом даже без помощи снежных великанов.
Однако, говорят, особенно отважных воинов на их героическом пути неизменно сопровождает удача. Да и как иначе объяснить то, что именно в этот момент по безлюдной в это время года дороге проскакала кавалькада из нескольких всадников — и то, что у столба с указателем один из них придержал поводья, с изумлением разглядывая оседланного, но бесхозного белого коня, печально стоящего у сугроба!
— Экой конь добрый! — восхищенно протянул всадник. — А где ж хозяин?
— А вон сугроб дрожит! — воскликнул голос другого.
В следующую минуту Елисея подхватили за шиворот и выдернули из сугроба, точно репку из грядки.
Несколько голосов звонко засмеялись — на мгновение королевичу даже почудилось, будто один из них был женским. Да нет — чушь, конечно! Вон, плащи красные на меху, ножны с мечами у седел. Богатыри царские, стало быть.
— Эка! Мужик, ты чего тут?
Елисей попытался что-то произнести, однако обнаружил, что севший голос не слушается — выдавить из себя удалось лишь невнятное мычание. Силуэты вокруг тоже как-то странно расплывались.
Кто-то шумно вздохнул.
— Светик, свези-ка этого потерпевшего в Грязюкино, не то вконец замерзнет еще…
Чьи-то сильные руки легко, как девицу, вскинули окоченевшего королевича в седло.
— Да коня его не забудь… эх, добрый конь, зачем такому недотепе такой конь…
* * *
Зима в Тридевятом царстве недолгая, но суровая. Метет и вьюжит она, укрывая снежным покрывалом поля и леса, укутывая белой шубой города и села.
Любит зиму ребятня Тридевятого, да она детишек и балует. Когда ж еще доведется выстроить настоящую крепость, или в суровой битве не на жизнь, а на смерть, забросать снежками приятелей, а то и просто поваляться в сугробе с хохотом, подставляя друг другу подножки и падая, будто на пуховые перины! Мамки будут потом ругаться — снова снегу полные валенки, варежки вымокли, а шапки вовсе потерялись где-то! Будут беззлобно ворчать, растирая ненаглядных чад, чтоб не заболели, и поить теплым отваром с вареньем, пахнущим жарким летом.
Любят зиму и крестьяне Тридевятого. Когда ж еще доведется и выспаться вволю, и просто полежать на печи, и посидеть неспешно с семьей, а то с друзьями-подружками, рассказывая веселые байки и слушая, как воет за окном ветер, а в очаге вкусно трещат дрова, да мурлычет на печи кошка! С весенним теплом снова начнется страда, и работать придется от зари до зари, а пока — время отдыха и сказок. В богатом царстве и зимы сытые.
Любят зиму и купцы, и знатный люд Тридевятого. Зимой отмечают немало праздников, а уж какие гулянья в городах и весях случаются на Повороте года! Одним веселье, другим добрый заработок.
А вот гонцы да странники зиму в Тридевятом не любят. Как затеет она метелью кружить-хороводить, так и белым днем порой кругом ни зги не видать. Да и мороз хватает за руки — за ноги, что никакими теплыми одеждами не спасешься. Тяжко тем, кто в это время не может к жаркому очагу пристать! Уж сколько таких бродяг-путников сгинуло по дорогам Тридевятого лютыми зимами — и не счесть.
Да еще одна наследная царевна, она же младшая ученица в особом богатырском отряде, кажется, больше совсем не любила зиму.
Прежде всего — светает зимой поздно, а вставать по утрам по-прежнему приходилось на первых петухах. Ох и тяжко просыпаться, когда за окном еще темень темная, а под пуховым одеялом лежать так сладко! И утренние занятия отряда от времени года никак не зависели.
В первый день, как мороз ударил, Алька подивилась, что богатыри все как один выскочили с утра из дому в одних рубахах. Сама она неохотно шагнула за порог, кутаясь зябко в купленный в селе тулуп.
— Куда там бегать! — возмутилась она. — Мороз на дворе!
— А ты беги так, чтоб мороз обогнать, — серьезно посоветовал тогда Михайла.
Вскоре она поняла, что имел в виду глава отряда. Бежать в тулупе оказалось страшно неудобно. А еще она очень скоро взопрела — и захотелось снять его. В конце концов снять и пришлось, оставшись, как все, в одной рубахе. И ничуточки в ней было не холодно. Если, конечно, бежать быстрее ветра и мороза.
Зато Алька и сама не заметила, когда ей стало куда легче управляться с палкой. Больше не казалась та палка тяжелой и неудобной, и махать ей выходило ничуть не хуже, чем у остальных. Ну… не намного хуже, по крайности. Ну да ведь прочие-то не один год упражняются!
А еще она больше не падала замертво после занятий. И не болело у нее все тело — ни от долгой скачки, ни от бесконечных тренировок. И кольчуга у нее была теперь своя, заговоренная. И красный плащ, как у прочих — один зимний, на меху, другой легкий, летний. И арбалет, нарочно для нее заказанный, по руке. И даже настоящий богатырский меч, хоть и тонкий да легкий.
С мечом у нее, правда, все еще не слишком ладно выходило. Зато из арбалета царевна промаху не знала, да и камни научилась метать из пращи — так много дальше выходило, чем рукой. Тяжелое копье по-прежнему и поднять не удавалось. Зато легкую сулицу* Алька уже метала, вполне даже попадая в цель. И даже на занятиях по рукопашному бою ей все чаще удавалось ускользнуть от противника — а то и заставить его упасть самостоятельно, пытаясь ее достать. Не раз уже то один, то другой из учителей одобрительно кивал и улыбался. И редкие их скупые похвалы отчего-то казались невероятно важными.