Охота на магов: путь к возмездию (СИ)
Все они терпели самообман, наложенный тяжелым воспоминанием. Люди сотканы из горечей, страданий, и это мгновение, которое к завтрашнему дню многие забудут, было маленьким проблеском светлого будущего. В небе кружили визитки, ткань, голубой огонь доставал до самых крыш. Дети были все еще не способны на развлечение — они видели в каждой искре подвох, и представляли, как спустя минуту пламя вспыхнет в настоящий пожар. Пытались сотворить его на своих ладонях: напрягали пальцы, прерывисто дышали, старались отдать силы ладоням — ничего не выходило. Никто не плакал, потому что знали, что запретно. Во времена нападений всплыло известное всем правило: молчание прогонит смерть. Так и было. Чернокнижники вламывались в дома, из которых кричали и плакали дети, а те, кто молчал — принял великое благословение свыше. Никто и не знает, когда пропадут запреты, когда их признают за людей. Все это вилось в мечтах и во снах, и особо романтичные верили, что он наступает сейчас — мир наступает, а они, ослепленные прошлыми бедами, не открывают глаза!
Розалинда заглядывалась на сладкие прилавки, хоть и не была любительницей шоколада. Все сооружения выглядели волшебно, точно выскользнули из умелых рук феи и держат в себе заклинание счастья. За вымытыми витринами рождалось кулинарное искусство: смешивались ингредиенты, заваривались, настаивались, приправлялись специями. Смотреть на это удавалось только с восхищением — откуда среди серой массы берутся такие умельцы? Филген, видя, как она застыла на тротуаре, спросил:
— Хочешь что-нибудь взять? Только нужно есть быстро, а то потечет.
— Нет. Я просто смотрю. Только не говори, что мне жалко денег. Нет. Не очень люблю шоколад, но то, как те девушки его делают — красота! — воскликнула она, уступая дорогу проходящим людям, — там дальше, наверное, есть что-то еще удивительнее! Не понимаю, почему Ширан оставила нас и пошла в совершенно в другую сторону? Неужели это не прекрасно? Находиться здесь — такое успокоение после пережитого стресса.
— Мне кажется, она пошла другой дорогой. У нее появились друзья, и ей ценнее провести время с ними, чем метаться в толпе.
— Да, друзья. Никому она не говорит про них, но, правда, что тут такого?
— Может, из-за страха обидеть тебя.
— Странно, что она все еще думает, что я осталась такой… девочкой не от мира сего. Это меня научило никому не говорить о своем прошлом. И сегодня такой день, когда с ним нужно распрощаться!
Преодолевая улицы, Розалинда крепко сжала руку Филгена, озираясь по сторонам. Замок уже виднелся, только яркие лучи слепили, размывая черные выси. Пришлось срезать — дальше и просвету не было, а ей хотелось видеть Афелису и, наконец, исполнить то, за чем она сюда и прибыла. Волнение подкашивало ноги: Розалинда не знала, какого это видеть спустя долгое расставание близкого человека. Если Афелиса сильно изменилась, и она не узнает в ней прежних черт? Если ей не удастся к ней пробраться? Ведь, рядом наверняка будут стражники. Кто пропустит к правительнице обычную девчушку? Только если по повелению ее Величества, но Розалинда сомневалась, что она узнает ее. «Я и вправду стала другой. Я повзрослела. Отстригла волосы, да и слегка пополнела. Тем более не выгляжу, как беглянка из сумасшедшего дома. Или выгляжу? Филген не ответит честно. Нужно всегда такие вещи у незнакомцев спрашивать. Ну, раз не смотрят, то не сумасшедшая. Значит, никаких надежд уже нет. Только мечта».
Точного времени никто не знал. Говорили, что, наконец-то, провозгласят планы на этот год, и народ взглянет на высших магов, так долго скрывавшихся. Филген с трудом понимал, кто это такие и до сих пор воспринимал их, как богов.
— Я правда не понимаю, Розалинда. Они спасли вас, дали надежду, исполнили ее — почему бы и не быть им божествами? Они действительны, вы их видите. И я впервые увижу. Все же, не случайно они становятся именно высшими…
— Конечно не случайно! Я, правда, тоже не знаю подробностей. Да и откуда? Я не читала никаких древних книг. Простые сочинения, и то не успела дочитать. Хотя сумела припрятать одну книжечку…
— Рассказы о магии, да?
Розалинда умолчала. Она все еще помнила о страницах, исполняющих желания. Было бы глупо, если бы она не воспользовалась ею, но, к сожалению, желания она исполняет те, что влияют лишь на человека, загадавшего. «Так бы я давно уже вернула к себе Афелису и заставила бы ее жить со мной. Фантазия странная, но в моих тогдашних мыслях происходили именно такие сцены. Да и что это я мелочусь? Избавилась бы от войны! Или повернула бы время вспять и лишила бы Афелису ее мотивов. Здорово, только никто, кроме меня, не поймет…». Филген потребовал бы ответа, но в стороне загремела музыка: юноши отплясывали в такт барабанам, стучали каблуками, и взглядом кокетничали со зрительницами. Розалинде напомнило это о ее побеге, только тогда обстоятельства были не такими радостными.
Все искрились счастьем: куда не посмотришь, люди занимались своим делом. Трудно и представить, что эти умельцы вытворяли взаперти, и сколько времени утекло мимо них. Народ вставал в круги, а посредине пустого места — танцовщицы с пышными веерами.
***
— Посмотри, что творится на улице! Ты никогда не видела такого! Чего боишься? — Элид обернулся к Илекс с недовольным взглядом, — хватит уже глаза себе напрягать. На природу, на воздух свежий тебе нужно. Сегодня день такой, а она даже из окна посмотреть не хочет! Сейчас мы пойдем вместе, пока ничего не началось.
— Пойду, пойду… — тон у нее был вымученный, — только не кричи, прошу.
Илекс едва ли успела вернуться в спальню — уставшая и довольная, как у окна ее стояла вытянувшаяся тень — Элид, подарив ей улыбку, подхватил на руки и закружил, хохоча. После этого она избегала его глаз, рассеянно катая смятую бумагу по столу. В мыслях ее гулял вязкий дым. Запереться — единственный способ избавиться от бед. Так думала Илекс, и лишь изредка пускала его к себе. Никто и не знал, что с ней происходило — он полагал, что ее переживания не ушли с того момента, как кошмары к ней стали являться постоянным гостем. Заботы, ласка, улыбки — все проходило мимо. Илекс, несмотря на радость, бурлящую за стенами, оставалась такой же унылой, скорбевшей о прошлом, девочкой. «Неужели она все еще смерть переживает? Ну умерла мать, умерла… бывает. Тем более, какая же она мать после всего? Только злодейка, никак иначе, — думал Элид, молча прохаживаясь вдоль комнаты, — как клоун перед ней. Зато следую рекомендациям Анариэля. Значит, не пропаду. Она уже, вот, впускает меня. Да и улыбалась, пусть и немного, но все же…».
— Ты не знаешь, сколько там вкусностей! Я уже побывал у Афелисы. Ее там готовят, наряжают. Ты тоже приодеться и платочек свой не забудь. Ты раньше любила его. Что случилось?
— В нем стало жарко. Да и надевала я его, чтобы волосы не мешали во время работы. Но на люди мне не любо без него выходить, — с усилием в голосе проговорила она, — скажи мне, Элид…
Илекс не продолжила. Он насторожился, безмолвно ликуя, что она хотела чем-то поинтересоваться у него — именно у него! Пусть и вопросы могли быть разные, но разве это имело значение, когда Илекс проявила внимание?
— Что? Что, Илекс? Не томи!
— Где твой друг? — сухо спросила она, даже не посмотрев.
— А ты об Арсенте? Помню, как представлял его тебе… а зачем тебе он? Или ты с ним подружиться хочешь? Он парень хороший, пусть иногда и занудливый, как и ты, — сказал он шутливо, — я могу найти его и позвать. Недалеко живет, совсем близко. Надо дорогу перейти, и вот его дом. Отсюда, правда, не видно. В другой стороне, — Элид снова взглянул в окно, — зато забор видать, через который мы пролезали. Да и он бы не прочь с тобой поговорить. Только робеть будет.
— Да нет же! — воскликнула Илекс, поднимаясь со стула, — не нужен он мне!
— Тогда зачем? Илекс, я правда не понимаю… — проговорил Элид в испуге, с непониманием вглядываясь в ее покрасневшее лицо.
Впервые он мог видеть, спустя столько времени, как черты ее искривляются в эмоциях. Она стояла, как и всегда, сжав ладони в кулак, точно готова напасть, и через сильную злобу в глазах пробивались робкие, жертвенные слезы. Элид не рассмотрел этого: из-за его движения штора всполохнулась и создала тень. Илекс дико и неподвижно смотрела на него, как бы не узнавая. А он уж точно призвал словами другую Илекс — приниженную, стыдящуюся, смиренно выжидающую нужного мгновения, чтобы выплеснуть из себя все раздражение. Бесконечное страдание лепетало в ней.