Лерой. Обещаю забыть (СИ)

— С ней всё будет хорошо! — по слогам пытается донести Горский, но я больше никому не верю!
Делаю вид, что сдаюсь, обессиленно  оседая в кресле.
— Горский, если с её головы упадёт хоть один волосок, я тебя убью, слышишь?
— Не упадёт, — выдыхает тот и наконец ослабляет хватку. — Как только Макеев переступит порог дома Кшинских, мы все вместе поедем туда. Обещаю!
— Нет! — с дикой нечеловеческой силой отталкиваю от себя мужиков и, не чувствуя ног, несусь  к выходу.  Я обещал мелкой, что буду рядом! Обещал, что стану щитом от всех бед и несчастий! Я не могу просто сидеть и ждать, когда Кшинский, Макеев, Горский наиграются в свои жестокие игры.
Пулей вылетаю из кабинета под гневные оклики Миронова, попутно нащупывая мобильный в кармане. Вот только уже через пару шагов вспоминаю, что звонить мне некуда: телефон Рины разбит. А добежав до гостиной и вовсе останавливаюсь, натыкаясь на довольные рожи полицейских, которые тщетно искали меня со вчерашнего вечера по всему городу.
— Амиров Валерий Таирович, — басит с довольным видом один из них, а я понимаю: опоздал, подвёл, предал...
  
Глава 30. Гости
 
Арина.
Лерой отпускает мою руку, и сразу становится нестерпимо холодно. Меня не греет яркое солнце и улыбка отца, печальная, виноватая, наконец-то искренняя. Иду за ним следом по тонкой извилистой дорожке в сторону дома и постоянно оглядываюсь в попытках запечатлеть в памяти образ Лероя, насытиться им. На душе неспокойно. Утро, нежное, сладкое, незабываемое, сейчас растворяется в неизъяснимом волнении. Я боюсь, что у Амирова ничего не получится, и Макеев заставить того отвечать за побои по всей строгости. Хотя должно быть всё с точностью до наоборот.
— Как ты себя чувствуешь, дочка? — отец не сводит с меня глаз. Ещё бы! Ссадина на подбородке и огромные синяки на руках, ставшие за ночь неприглядного фиолетового цвета, будят в старике праведное чувство вины.
— Нормально, — сухо отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза. Со своим вниманием и заботой отец несколько опоздал.
— Прости меня, — бормочет он, резко остановившись перед входом в дом. — Во всём виноват я. Только я.
Знаю. Не спорю. Облегчать его терзания не спешу. Я несколько лет ждала, когда он прозреет, прощала его равнодушие и нелюбовь. Больше не хочу.
— Я выгнал её, дочь! Веришь? Вчера. И Кирилла тоже. Лерой показал мне записи.
— Какие? — взрываюсь, моментально повышая голос. — Где Кир нападает на меня у порога собственного дома? Или где Снеженька стонет под весом Макеева? А может, ты чудом узнал, как Кирилл чуть не продал меня, как последнюю девку, похотливому старику на забаву? Я несколько лет просила тебя поверить мне! Но тебе было не до меня! Интересно, если бы Лерой не нашёл меня вчера, ты бы вновь поверил Макееву? Наивно полагал, что я безумно счастлива с ним, пока тот планомерно выбивал бы из меня кулаками последнее дыхание?
— Прости, дочка, — повторяет отец, сгорбившись в три погибели. Сейчас ему больно. Сейчас мои слова бьют по живому. Но сейчас — это слишком поздно!
— Взгляни на меня, пап, — голос сухой, надтреснутый. Меня душит обида. — Посмотри, что они сделали со мной! Что ты сделал со мной!
Отец поднимает на меня потухшие, воспалённые от стоящих в них слёз глаза. Я вижу в них всё: его сожаление, вину, раскаяние, страх. Только любви в них нет.
— Почему ты меня не любишь, пап? — слова вылетают, обжигая сознание, но ответ мне не нужен, он сделает лишь больнее, как и жалкие попытки отца, убедить меня в обратном. А потому, не дожидаясь, когда Кшинский соизволит подобрать слова, бегу в дом и наглухо запираюсь в своей комнате.
Отец не пытается заговорить вновь, не дежурит под дверью, не просит выйти. Он просто растворяется в пустоте огромного дома, ставшего для меня чужим.
 
Душ. Чистая одежда. Заново обработанные ссадины. И несколько часов абсолютного покоя с любимой рок-группой в огромных наушниках. Но сидеть в четырёх стенах всё равно невыносимо скучно, да и глупо. А потому, забрав волосы в высокий хвост, спускаюсь на кухню, чтобы перекусить, а затем заказать новый телефон. Но видимо, поесть сегодня мне не дано. Не успеваю открыть холодильник, как вдалеке слышу голоса: неразборчивые, глухие, но явно на взводе. В какой-то момент любопытство перевешивает и, отложив страстное желание сделать себе бутерброд, иду на шум.
Звуки становятся громче. Среди сбивчивых фраз различаю голос отца. Он с кем-то ругается, кричит, пытается что-то доказать. Мягкой поступью приближаюсь к его кабинету, внимательно вслушиваясь в обрывки предложений.
— В чём моя вина? — орёт навзрыд отец. Его голос насквозь пропитан отчаянием и безысходностью. — Скажи мне! Я хотел смерти кому-либо из них? Или я не пытался помочь, хотя мог спокойно отвернуться! Я взял Снежану в жены, сдувал с неё пылинки, исполняя любой каприз, я сына её любил больше, чем собственную дочь! Только ей показалось мало! Чёрт, какой же я идиот! Вам обоим было мало! Что ещё от меня нужно?
— Всё просто, Петя, — ухмыляется собеседник отца, а я каменею, понимая, наконец, кто это. Омерзительный голос Макеева оглушает, лишает дара речи, заставляет окунуться с головой в события минувшего дня! — Ты подписываешь бумаги и с голым задом выметаешься из города, чтобы больше никогда я не слышал твоей паршивой фамилии!
— Только вместе с дочерью! — шипит отец. — Поклянись, что ни ты, ни Кирилл её больше пальцем не тронете!
Но ответ Макеева тонет в ехидном смехе, что раздаётся за моей спиной.
— Ай‐яй-яй, подслушиваешь? А я предупреждала, что вы за все ответите.
— Какого лешего ты здесь делаешь?! — разворачиваюсь на пятках и упираюсь взглядом в обезумевшее лицо Снежаны. — Отец же тебя выгнал!
— О, — та наигранно удивляется и смело шагает ближе. — Сейчас твой папочка подпишет документы и это ты, мелкая дрянь, позабудешь сюда дорогу. Собирай вещи, идиотка!
 Снежана бесцеремонно хватает меня за плечо, острыми ногтями впиваясь в самый центр огромной ссадины.
Не понимаю, почему отец впустил в дом эту женщину, но ещё больше меня бесит её уверенность в собственной правоте.
— Не все такие тупые, как ты! — отвечаю, скидывая с себя костлявую руку бывшей мачехи, а затем разворачиваюсь к кабинету с одним желанием: остановить Кшинского от очередного идиотского поступка. — С чего бы это отцу тебе что-то отдавать? Это с тебя впору требовать компенсацию за ложную беременность и наставленные ветвистые рога.
— Много ты знаешь, пигалица! — шипит стерва и с силой отталкивает меня от двери, ухватившись за волосы, забранные в хвост. — Как жаль, что вчера ты не свернула шею, когда летела по лестнице!
Очередная волна боли пронзает всё тело, но я так зла на эту дуру, что практически ничего не чувствую.
 — Когда ты уже захлебнёшься своей желчью, ведьма старая? — извиваюсь, пока Снежана уверенно оттаскивает меня всё дальше от кабинета отца.— Пусти!
— Ага, — ухмыляется она. — Паша бумаги подпишет, тогда и полетишь на все четыре стороны!
Кое-как изворачиваюсь и при первой же возможности кусаю гадину за руку. Сильно, зажмурившись от отвращения, но вложив в укус всю свою ненависть, накопившуюся за эти годы. Снежана взвизгивает, наконец отпуская меня, но тут же с размаху залепляет мне звучную пощёчину. Щека горит от жгучей боли, но главное, я смогла выбраться из её поганых лап.
Со всех ног несусь обратно, к кабинету, громко зовя отца, чтобы тот меня услышал, отвлёкся, не успел ничего подписать. Но стоит мне схватиться за дверную ручку, как Снежана словами стреляет в самое сердце:
— Я только об одном жалею, что так и не избавилась от тебя! Всё хотела, чтобы это был несчастный случай! Чтобы Петя судьбу винил в твоей смерти, каждый день просыпаясь от нестерпимой боли! А ты, дрянная девчонка, всё время выходила сухой из воды.