Рим. Роман о древнем городе
Как повелось, старейшина Пинарий с ним не согласился.
– За дело попал Рем в Альбе или безвинно – не это главное. После того как он был захвачен в плен, Амулий не потребовал ни выкупа, ни возмещения, а продолжал пытать пленника и открыто заявлял о своем намерении его убить. При таких обстоятельствах Ромулу не оставалось ничего другого, кроме как вооружиться ради спасения брата. Амулий был дураком и умер смертью дурака. Богатство, которое Ромул захватил в Альбе, принадлежит ему по праву.
– Альбанцы могут иметь на сей счет иное мнение, – заметил старший Потиций. – Такое происшествие может положить начало кровной вражде, которая будет продолжаться поколениями. Не исключено, что близнецы оскорбили еще и богов. Чтобы узнать, на чьей стороне боги, нужно посоветоваться с гаруспиком.
– Прошу прощения, может, мне теперь и когда отлить захочется, надо звать этруска? – ехидно спросил Пинарий.
– В этрусках у нас нужды нет. Мой сын только что закончил обучение. Со дня на день он прибудет домой, и есть прямой резон поручить ему свершить все необходимые обряды.
– Ах да, твой сын! Как удачно сложилось, что он возвращается как раз после завершения похода на Альбу и ему не пришлось подвергать себя опасности, – снова не преминул съязвить Пинарий, чей сын сражался в отряде Ромула.
– Эти слова неуместны и недостойны жреца Геркулеса! – воскликнул Потиций, который был рад тому, что его сын не вернулся раньше и не был втянут в авантюру Ромула, но намек на трусость юноши был несправедлив. – Что же до гадания, то оно необходимо, чтобы выяснить волю богов.
– А если это гадание обернется против Ромула? Что тогда? – спросил Пинарий. – Сдается мне, должен быть способ получше, такой, чтобы все заинтересованные, даже альбанцы, могли увидеть, что, захватив корону и сокровища царя Амулия, Ромул поступил справедливо.
Судя по хитрому блеску в его глазах, Потиций понял, что он уже реализует какой-то план.
* * *Младший Потиций прибыл домой из Тарквинии на следующий день. Семья встретила его с большой радостью и не без любопытства, ибо на нем был наряд этрусского гаруспика – желтая туника, накинутый поверх нее длинный складчатый плащ, застегнутый на плече бронзовой пряжкой, и коническая шляпа, закрепленная шнуром под подбородком. При этом отец с гордостью отметил, что, став предсказателем, его сын не расстался с амулетом Фасцина. Когда жрец, вручая сыну фамильный амулет, назвал его мужчиной, эти слова были скорее пожеланием, чем отражением действительности, но за годы учебы Потиций-младший действительно повзрослел и возмужал – об этом свидетельствовали и его уверенная осанка, и вдумчивая манера говорить.
Отец рассказал ему об осаде Альбы и торжественном возвращении близнецов. Молодой прорицатель выслушал все с интересом, но, похоже, был не столько восхищен победой, сколько озабочен ранами соотечественников и перенесенными ими страданиями, – такое проявление зрелости тоже понравилось старшему Потицию.
– Я знаю, сынок, что ты дружил с ними, несмотря на мое неодобрение. Сходи повидайся, а заодно постарайся вразумить их. Открой им волю богов. Сейчас весь Рим возносит им похвалы. Недальновидные глупцы, вроде Пинария, поощряют их к новым безумным выходкам, не понимая, что в конце концов это навлечет на нас гнев какого-нибудь воинственного вождя. А ведь у Рима нет стен, какими Амулий огородил Альбу: наша безопасность целиком зависит от доброй воли и заинтересованности тех, кто прибывает сюда торговать. Если близнецы продолжат проливать кровь и грабить, если их стараниями местная молодежь превратится в шайку разбойников, то рано или поздно они ухватят за хвост волка более хищного и свирепого, чем они сами. А платить страшную цену за их безрассудство придется всему нашему народу.
* * *На следующее утро Потиций отправился навестить старых друзей. Несмотря на их трофейное богатство, близнецы по-прежнему жили в хижине свинопаса на Палатине. Поднимаясь по Какусовым ступеням и вознося молитву Геркулесу рядом с заваленной пещерой, Потиций купался в детских воспоминаниях. Добравшись до вершины, он вступил под смоковницу. В тени раскидистой кроны было так сумрачно, что поначалу он даже не разглядел сидевших под деревом людей, зато расслышал шепот.
– Ну что, видишь? Я же говорил, что он вернулся. И важничает еще больше, чем раньше, – ты только посмотри на его диковинную шляпу.
Когда глаза Потиция приноровились к темноте, он понял, что шепоток принадлежал не кому-то из близнецов, а его родичу Пинарию.
Ромул подскочил. За прошедшее время он отрастил густую бороду и здорово раздался в плечах, но сохранил ту же мальчишескую улыбку. При виде диковинного для здешних мест наряда Потиция он изобразил изумление, выгнул бровь и, указав на коническую шляпу, поднял большой палец. Потиций в ответ поступил так же: поднял бровь и указал на венчавшую чело Ромула корону. После этого оба расхохотались.
Рем медленно поднялся на ноги, слабо улыбнулся, прихрамывая, подошел к Потицию и заключил его в объятия.
Пинарий, напротив, скрестил руки на груди и, смерив новоявленного гаруспика ироническим взглядом, промолвил:
– Хорошо, что ты вернулся, братец. Надеюсь, тебя выучили как следует?
– Да уж не беспокойся. Правда, сначала наставникам пришлось вбивать мне в голову этрусский, чтобы я мог их понимать, а потом все остальное.
– Да, видать, твои учителя были молодцы. А вот в наших краях в это время учили другому – например, как сбросить царя и забрать его корону!
– Да, отец рассказал мне. Я благодарю Геркулеса, что ты остался в живых, Рем.
– Геркулес, может, мне и помог, но горло этого подонка Амулия перерезал не кто иной, как мой брат.
Ромул улыбнулся:
– Да, мы как раз обсуждали это с Пинарием.
Пинарий настороженно посмотрел на Потиция:
– Может быть, мне лучше уйти сейчас, и мы продолжим наш разговор потом?
– В этом нет нужды! Пусть и Потиций поучаствует в обсуждении.
– А ты уверен, что это хорошая идея?
Взгляд его родича был настолько холодным, что Потиций собрался уходить, но Рем удержал его за руку.
– Останься, Потиций. Нам нужен твой совет.
Все четверо расположились в тени фигового дерева, и Ромул продолжил прерванный разговор:
– Вот в чем проблема: есть такие, кто объявляет все, сделанное нами в Альбе, неправомерным. Они называют казнь Амулия простым убийством, а захват его сокровищ – ограблением. И не думай, будто нам наплевать на это. Мы понимаем, что если люди будут считать нас преступниками, то это в будущем может обернуться для нас неприятностями. Никто не хочет ни вражды с родственниками Амулия, ни новых распрей между Альбой и Римом. Пойми меня правильно: я готов сразиться с любым человеком, который захочет сразиться с нами, и готов убить всякого, кто перейдет нам дорогу, но вовсе не стремлюсь ни к сражениям, ни к убийствам. Будет проще, если люди поймут, что мы поступили правильно, а поскольку многие этого пока не понимают, нужно найти способ их убедить. Но какой? Правду скажу, мы с Ремом, сколько головы ни ломали, ничего толкового придумать не могли. А вот Пинарий – золотая голова – сегодня явился к нам с такой идеей, что она засияла как солнце. Верно я говорю, Рем?
– Может быть.
По правде, в тоне Рема такого воодушевления не звучало.
– Честно признаюсь, мы с Ремом люди дела, а не мыслители – вот почему для нас ценен такой друг, как Пинарий. Мало того что он при Альбе сражался как лев, так у него еще и голова на плечах.
Пинарий при этих словах самодовольно приосанился.
Потиций нахмурился:
– Ромул, о чем, вообще, идет речь?
– О плане Потиция! Или, лучше сказать, о правде, которую Пинарий раскрыл нам, которую мы должны открыть всему остальному миру. Мне рассказать ему эту историю, Рем, или ты расскажешь?
Рем слабо улыбнулся:
– Давай лучше ты, брат. А то я, знаешь, боюсь что-нибудь упустить.
– Хорошо. Ты помнишь историю о том, как Фаустул нашел нас? Это было в год большого наводнения. Кто-то уложил нас с Ремом в деревянную колыбельку, которая была унесена потоком, а когда вода спала, осталась уткнувшейся в склон Палатина, вон там. На том месте нас и нашел Фаустул. Наводнение тогда было страшное, народу потонуло много, и все решили, что мы осиротели. А раз так, то почему бы Фаустулу и его жене было не усыновить нас и не воспитать как собственных детей? Никто не может отрицать, что они всегда относились к нам как к родным: я по сей день зову их отцом и матерью и горжусь ими.