Чёрный огонь Венисаны

И весть о том, что плиты в полу судебного зала – это двери в Венискайл, разнесется по всему Венисальту, как черное пламя. Монахи начнут хватать и запирать в библиотеке всех, кто об этом заговорит, но людей это, конечно, не остановит. Они пойдут на штурм здания суда – но что может добрый ордерро Шейсон против монашеских арбалетов?
Или старый торговец травами Деннио, или худенький молочник Тессо, нередко заходивший к Шейсону в гости, или даже охотница Инга, чей маленький арбалет алебарды монахов немедленно разнесут в щепки? Их убьют, просто убьют, и всё, а потом монахи вырвут из пола торсонитовые плиты, спрячут их и заменят камнями. И брат Често – брат Често, столько сделавший для Агаты, – где монахи его прячут? Агате делается невыносимо стыдно: она и думать забыла о брате Често, неблагодарная она сволочь, а теперь собирается просто бросить его здесь.
Агата зажмуривается изо всех сил. «Думай о маме и папе, – говорит она себе злобно, – думай только о маме и папе», – но что подумают мама и папа, когда она расскажет им, как выбиралась отсюда? Папа, конечно же, скажет: «Ты спаслась, моя девочка, и это самое главное», а вот мама… Нет, конечно, мама обнимет ее и тоже скажет что-нибудь очень доброе и очень правильное – именно то, что Агате будет так важно услышать, – но где-то глубоко-глубоко внутри Агата будет знать, что Азурра – Азурра-воительница, Азурра, королева дезертиров, рискнувшая своей жизнью и рассудком, чтобы помочь людям в Венисальте, – никогда не покинула бы его так.
И тогда Агата открывает глаза и смотрит на сестру-заступницу Марианну, а сестра-заступница Марианна смотрит на Агату и произносит последнюю фразу своей речи:
– Я прошу, майстер Старший судья, оправдательного приговора для этой бедной малышки!


В зале поднимается изумленный шум, и под этот шум сестра-заступница быстро шепчет Агате:
– Сейчас!
Агата мотает головой. Глаза у сестры Марианны недоуменно распахиваются, она явно хочет сказать Агате что-то еще, но тут Старший судья Лето громко хлопает в ладоши три раза, и зал смолкает.
– Оправдательный приговор, – медленно говорит Старший судья и качает головой. – Я слышу от вас такое первый раз, сестра Марианна. Неудивительно, что наши слушатели поражены. Видимо, – тут Старший судья пристально глядит сестре-заступнице в глаза, но та отважно выдерживает его взгляд, – вы и правда прикипели сердцем к нашей маленькой врунишке. Нет, – властно говорит он, – оправдательного приговора не будет.
Зал ахает.
– Каждый человек, – говорит Старший судья, – должен нести наказание за свою ложь, даже маленькая девочка, которая, кстати, совсем не кажется мне раскаявшейся, сестра. – И Старший судья усмехается. – Но я учту ваши слова. За преступление против правды…
«Думай, – лихорадочно твердит себе Агата, – думай, думай, думай! Только не вниз! Только не назад в библиотеку!»
– …я приговариваю зеленую сестру и юную обманщицу Агату….
«Думай! Думай! Думай!..»
– …к десяти дням наказания!
Двое черных монахов с алебардами подходят к Агате, каждый кладет руку ей на плечо, так, что Агата не может двинуться с места. Сестре Марианне приходится отступить в сторону и стать позади Агаты. Черная сестра со светлыми, как у Ульрики, волосами и длинным-предлинным алым шарфом, накинутым на одну руку, снимает с Агаты ее прежний зеленый шарф. Одним движением она накидывает алый шарф Агате на шею и обматывает несколько раз. Еще минута – и все закончится, еще минута – и Агату повезут вниз, вниз, вниз, и всему конец.
– Да узрит святой Торсон наши честные дела! – громко объявляет маленький брат Ги. Старший судья встает со своего кресла на возвышении, собираясь уходить.
И тогда Агата очень громко говорит:
– Я подозреваю, что ваши честные дела, майстер Старший судья, боятся огня.
Резко обернувшись, Старший судья внимательно смотрит на нее, а потом медленно спрашивает:
– Что ты имеешь в виду, Агата?
С колотящимся сердцем Агата отвечает:
– Серое делается синим, а синее серебряным, не так ли?
Старший судья Лето молчит, а потом говорит двум черным братьям, держащим Агату за плечи:
– Не вниз. Налево. Я хочу поговорить с этой девочкой завтра утром.
Резко развернув Агату, как большую куклу, монахи ведут ее к черной дверце с огромным засовом, но в последнюю секунду сестра Марианна успевает шепнуть ей:
– Если выберешься отсюда, скажи своей маме: мы помним.
 
Документ тринадцатый, 
 совершенно подлинный, ибо он заверен смиренным братом Ро, дневным чтецом ордена святого Торсона, в угоду Старшему судье. Да узрит святой Торсон наши честные дела.
В маленькую темную комнатку свет едва проникает из забранного решеткой окна под самым потолком, и Агата с трудом различает двух человек, с трудом поднявшихся с пола ей навстречу. Про одного, с черным шарфом на шее, она готова поклясться, что видит его первый раз в жизни, зато второй…
– Брат Често! – вскрикивает Агата и бросается зеленому брату на шею.
Тот едва не падает, и Агата с ужасом понимает, как он исхудал и ослаб за эти дни. Лицо брата Често осунулось, под глазами синяки, он наверняка не спал ни одной ночи, одолеваемый своими ресто. Сердце у Агаты сжимается, она уже сует руку в карман платья, чтобы достать крошечного серебряного морского кабанчика, но вовремя вспоминает о человеке в черном шарфе и сжимает руку в кулак. Насупившись, Агата смотрит на монаха, а монах, приподняв бровь и улыбаясь, смотрит на нее.
– Не бойся, Агата, – говорит брат Често. – Это брат Омеро, и ему можно доверять.
– Здравствуй, Агата, – говорит брат Омеро с хрипотцой. – Я о тебе наслышан, но вот увидеть тебя здесь не рассчитывал.
– Как ты здесь оказалась, малышка? – спрашивает брат Често с тревогой в голосе. – Что ты натворила?
И вдруг Агата понимает, что у нее очень-очень сильно щиплет в носу. Ну уж нет, плакать она не собирается, но почему слезы сами текут из глаз – совершенно непонятно! Всхлипывая и умирая от стыда, Агата, уткнувшись в плечо брату Често, рассказывает ему все-все – и про амулеты, и про суд, и про сестру-заступницу Марианну, и про торсонитовую плиту, и про фразу Марианны о маме – и при воспоминании об этой фразе Агата, к собственному ужасу, так заходится слезами, что брат Често сажает ее на пол и гладит по голове, как малого ребенка.
– Бедная, бедная Агата, – тихо говорит он, – столько всего натерпеться!
– Спасибо, – всхлипывает Агата, – спа… спасибо вам, что вы…
– Не надо, Агата, – говорит брат Често, – поверь, если бы моя дочь… Если бы моя Уилла…
– У вас есть дочь? – спрашивает Агата, вскинув глаза на брата Често.
– Очень далеко, – тихо говорит брат Често, – очень далеко, в Венискайле. Совсем взрослая. Она, наверное, давно не помнит обо мне, да это, наверное, и к лучшему – я ведь преступник, ты не забыла? Но ты – что же нам делать с тобой, Агата?