В тени алтарей

Он все время выказывал величайшую преданность баронессе и не упускал случая услужить ей или сказать комплимент. Достаточно было ей взглянуть на сахар, как Козинский хватал сахарницу и протягивал с почтительной улыбкой. Едва она дотрагивалась до своего серебряного, старинной работы портсигара, а он уже бросался за спичками и зажигал ей папиросу. Словом, все внимание пана Козинского было сосредоточено на одном: угадать и предупредить каждое желание баронессы.
Васариса злило и то, что этот франт с той же расторопностью прислуживал и ему, как только замечал, что баронесса хочет придвинуть к нему сахарницу или предложить бисквитов. Даже когда она обращалась к Васарису с просьбой подать что-нибудь, Козинский успевал предупредить его, приговаривая: «Ah, pardon, pardon», будто он монополизировал право и обязанность прислуживать хозяйке дома. Васарис чувствовал, что этот нахал оскорбляет и обкрадывает его. А баронесса казалась очень довольной и награждала назойливого красавца чарующими улыбками.
После кофе Васарис собрался уходить и попросил у хозяйки разрешения взять несколько книг.
Козинский вмешался и здесь:
— А у вас, баронесса, верно, много интересных книг. Вы позволите мне зайти в библиотеку вместе с ксендзом?
Васарис не хотел, чтобы Козинский видел, какие книги он берет, и стал искать повода отделаться от него.
— Вам удобнее познакомиться с библиотекой госпожи баронессы днем, — сказал он, — а сейчас вы там ничего не увидите.
— Ah, pardon, pardon, — воскликнул Козинский и схватил подсвечник, заметив, что баронесса протягивает за ним руку. — Считаю своим приятнейшим долгом помочь вам.
Очутившись в библиотеке вместе с назойливым спутником, Васарис, недолго выбирая, взял две книги и ушел домой.
Вечером он не мог приняться ни за чтение, ни за какое другое дело. Насилу разделавшись с бревиарием, он не находил себе места: то садился, то бегал по комнате, пока наконец не лег, но все равно долго не мог заснуть. Все, что он увидел и перечувствовал днем, разрасталось в его воображении, распаляло самолюбие. В нем поднималась злоба — не только на Козинского, но и на баронессу.
«Вот они, женщины, — с горечью думал он. — Едва подвернулся глупый, напомаженный франт, и все благородство, аристократизм как ветром сдуло. Нечего сказать, хорошее применение теории погони за удовольствиями…»
Васарис готов был презирать баронессу, почти как Стрипайтис: «Э, видать, прожженная бестия!..»
Потом он пытался урезонить себя, хладнокровно обсудить случившееся.
«Тебе-то что, — ругал он себя. — Она поступает, как ей нравится, — и только… Она хочет удовольствий — она гонится за ними. Ты ей не заменишь Козинского. Ты ксендз, и никаких прав, никаких претензий предъявлять здесь не можешь…»
Так он урезонивал себя и чувствовал, что вязнет в болоте унылой покорности и апатии. Но попранные права молодого мужчины, но оскорбленное самолюбие снова заставляли его возмущаться и упрекать себя.
«Эх, судьба!.. Участь отшельника!.. — сетовал он. — В семинарии мучался из-за Люце. Она вышла за Бразгиса, живет счастливо. И хорошо, что так получилось. Разве я бы на ней женился? Теперь баронесса. Никакого неуместного флирта у меня с ней не было. Неужели я не в праве разговаривать, общаться с развитой, умной, воспитанной женщиной? Однако стоило появиться этому пустому хлыщу, и ты опять одинок, никому не нужен и не интересен…»
Он вспоминал адресованные этому хлыщу взгляды и улыбки баронессы и начинал сызнова растравлять себя.
В эту ночь множество разнородных соображений и мыслей приходило на ум ксендзу Васарису, не пришло лишь одной, самой простой, — что он уже влюблен в баронессу, что в нем проснулась ревность к Козинскому, и оттого все его наблюдения и выводы были преувеличены и приукрашены.
Через два дня, в воскресенье, Васарис не пошел в усадьбу, как обычно. Он даже надумал отослать книги с прислугой, чтобы больше не показываться туда самому. Но минуло еще два дня — и он почувствовал непреодолимое желание увидеть баронессу. Увидеть хотя бы для того, чтобы удостовериться в ее легкомыслии, позлорадствовать по поводу успеха Козинского. Он подавил в себе это желание, но тем не менее вышел из дому.
 
Было за полдень. Васарис решил прогуляться и направился по дороге мимо усадьбы. В парке было пусто, и он прошел никем не замеченный. Он зашагал дальше, взошел на холм, откуда впервые увидел баронессу, постоял, поглядел вокруг и пошел обратно.
Когда Васарис снова поровнялся с парком, на дорожке, против самых ворот показались вдруг баронесса и Козинский. Весело разговаривая, они шли по направлению к дороге. Встреча была неизбежна. Сердце Васариса забилось так сильно, что он едва не потерял сознания. Сделав вид, будто ничего не видит, он пошел дальше, но баронесса издали окликнула его:
— Да это наш милый ксендз Васарис!
Он остановился в ожидании, когда они подойдут ближе. Баронесса с любезной улыбкой протянула ему руку. Козинский приподнял шляпу и изысканно поклонился.
— Как хорошо, что мы вас встретили, — сказала баронесса. — Хотя вы, конечно, придете к нам на днях, но я хочу сейчас же рассказать вам о нашей затее. В субботу у нас бал. Да, настоящий бал, со множеством гостей, с танцами. Жаль, что вы ксендз и не можете потанцевать со мной… Хотя в этом вас заменит пан Козинский.
Козинский снял шляпу, приложил руку к сердцу и отвесил поклон.
— Итак, надеюсь, — продолжала баронесса, — вы будете настолько любезны, что не откажетесь внести разнообразие в кружок моих субботних гостей.
Не успев подготовиться к ответу, Васарис нерешительно сказал:
— Не знаю, госпожа, баронесса… Столько дел, обязанностей… И неудобно — я один духовный…
— Не вздумайте отказываться, милостивый государь! — перебила его баронесса. — Вы, слава богу, немного отучились бояться людей. И потом вы будете не один. Мы приглашаем настоятеля и ксендза капеллана из Науяполиса. Он приедет с сыном одного нашего соседа, гимназистом-выпускником. Очень молод, но еще в прошлом году танцевал прекрасно. Это будет наш прощальный бал. Да, я и не сказала вам, что мы собираемся через неделю ехать.
Последние слова глубоко поразили Васариса, и, не колеблясь больше, он дал обещание прийти.
— Вы спешите домой? — сказала баронесса, протягивая ему руку. — А я хочу еще показать пану Козинскому наше озерцо. Приходите, пожалуйста, как-нибудь и до бала. До свидания! — И они пошли дальше.
Васарис вернулся домой, как в воду опущенный. К чувству злости на нахала Козинского и «вероломную» баронессу примешалось и сожаление по поводу ее предстоящего отъезда. Двухмесячное знакомство с красивой интересной женщиной затронуло в душе молодого ксендза-поэта многие струны, которые в условиях замкнутой жизни, может быть, ржавели бы еще долгие годы. Он смутно ощущал происходивший в нем процесс, он страшился его, а в то же время томился ожиданием. Он ждал и еще чего-то большего, чего-то запретного и опьяняющего, что приближалось неумолимо, неотвратимо, но теперь не могло наступить, потому что она уезжала.
До бала Васарис не удосужился зайти к Райнакисам. Было много работы в костеле, пришлось посетить нескольких больных. К тому же, за день до бала приехал новый викарий ксендз Пятрас Рамутис.
Прибытие нового собрата отчасти рассеяло мрачное настроение Васариса. Надо было помочь ему разложить вещи и устроиться, дать сведения о приходе, рассказать историю Стрипайтиса. Теперь рядом с ним был хоть и малознакомый, а все-таки не чужой человек, коллега, и Васарис радовался, что по вечерам ему не придется больше одному выносить бремя тягостного молчания. Настоятель, видимо, свыкся с необходимостью держать двух викариев и не проявлял к Рамутису такой суровой неприязни, как когда-то к Васарису. И то правда, что квалификация преемника Стрипайтиса вынуждала Платунаса держаться в рамках учтивости.
Ксендз Рамутис был немолодой человек и сам кандидат в настоятели. Церковное начальство, вероятно, перевело его сюда затем, чтобы он исправил содеянное Стрипайтисом зло. И в самом деле, новый викарий, казалось, как нельзя более соответствовал этой цели. Он был один из тех священников, на которых держится вера и авторитет церкви. Васарис почувствовал это с первой же встречи.