Москва тюремная
(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ
СОБЕСЕДНИКА.)
20 октября 1992 года подследственный Головкин переступил порог тюремной камеры.
Камера была небольшой: четыре «шконки», унитаз, раковина... Три «шконки» были заняты. Внимание первохода сразу привлек к себе пожилой мужчина, сидевший
слева от двери. Землистое лицо, какое обычно бывает у людей, долго не видевших солнечного света, брыластые щеки, высокий лоб, огромные руки с причудливыми татуировками-перстнями на пальцах... Но больше всего впечатляли глаза: пронзительно-голубые, льняные, с белым накрапом гноя в воспаленных красных уголках. И под взглядом этих глаз Головкин невольно опустил голову.
— И тебе того же... Ты кто? — спокойно, почти без интонации спросил пожилой, выслушав торопливое «здрасте».
— Я... человек.
— А право так называться еще доказать надо, — неожиданно вставил его собеседник — плотный мужчина лет сорока. — «Закрыли» тебя за что?
— Как это «закрыли»? — язык Сергея прилип к небу, и фраза прозвучала невнятно.
— Да ладно, не кошмарь его, не видишь — первоход? — неожиданно в голосе пожилого засквозили нотки доброжелательности. — Давай к нам подгребай, не бойсь, не обидим...
Головкин несмело подошел поближе, осторожно поднял глаза на пожилого. Взгляд его — гипнотический, завораживающий — придавливал, точно бетонная плита. Но голос звучал на удивление ровно. Сперва новичку было предложено представиться: кто, откуда, чем на «вольняшке» занимался. Затем — рассказать, по какой статье тихий и скромный зооинженер с подмосковного конезавода попал в привилегированный специальный корпус № 9, предназначенный для особо опасных преступников.
— Ты кто такой? — пожилой пытливо взглянул на Головкина. — Не пидар? Не сука? И вообще — можно ли тебе рядом со мной стоять?
— А вы... кто? — ворочая пересохшим от страха языком, спросил арестант.
— Жулик, — последовало на редкость спокойное. — Вор. В законе я. — Удивительно, но несмотря на то что настоящие законники почти никогда не говорят о себе — мол, я «вор в законе», пожилой представился именно так. — А зовут меня...
* * *
Головкин не знал: его неудачная попытка вскрыть себе вены в камере ИВС Одинцовского УВД сильно всполошила следствие. Доказано: если человек твердо настроился на суицид, то его уже ничто не остановит. А уж если такой человек серийный убийца с явно ущербной психикой, то и подавно. Кто знает, что у него на уме?!
Смерть подозреваемого поставила бы на ходе следствия крест, оставив без ответов многочисленные вопросы: сколько трупов на совести маньяка, в одиночку он действовал или нет, а главное — существует ли «дядя Фишер», которого до сих пор искали оперативники?
К тому же для успокоения населения Головкина следовало судить образцово-показательным открытым процессом, как в свое время Чикатило.
А для этого надо было во что бы то ни стало вселить в него надежду — мол, если сам признаешься, поможешь следствию, то и в живых останешься...
Для подобных случаев правоохранительными органами наработано немало приемов...
ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. К-ЫМ, ИНСПЕКТОРОМ ГУИНа РФ (ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ)
— В оперативно-следственной практике существует множество способов расколоть подозреваемого — особенно в СИЗО, особенно — первохода. Его только что взяли, он еще не знает ничего, боится неизвестности. Для таких лучше всего подходит грамотно подстроенная провокация.
Типовая ситуация: подозреваемый есть, косвенные улики есть, но прямых доказательств никаких. И сам в глухом отказе
—
даже на «пресс-хате» не ломается. Такого подозреваемого обычно «прокатывают» при помощи тюремной агентуры. Самое простое
—
отправляют в камеру, где сидит «наседка», то есть сексот, работающий на нас. Если сексот
—
профи, с грамотно разработанной легендой, с весом в криминальных кругах, он расколет подозреваемого дня за два, максимум
—
за пять.
Спрашиваешь, есть ли сексоты из числа авторитетов или воров?
Ссученные воры, конечно, есть, но их мало
—
из тех, которых еще в семидесятые на «Белом лебеде», что под Соликамском, ломали. (ИТУ АМ-244, СОЗДАННОЕ В КОНЦЕ ПЯТИДЕСЯТЫХ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ СОДЕРЖАНИЯ ТАМ ВОРОВ В ЗАКОНЕ. — Авт.) Правда, братва стукачей быстро вычисляет... Был такой вор в законе Лымарь, он же Микола. Был, и нет его. Есть ли такие в московских СИЗО? Может быть, и есть. То есть по логике должны быть. Но мне о таких слышать не приходилось.
(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)
У следствия было слишком мало времени. Именно потому Головкина определили не в одиночную камеру, где обычно и содержат маньяков. Именно потому одним из его сокамерников стал милицейский осведомитель, работавший под легендой тюремного «вора в законе»...
* * *
Пожилой мужчина с фиолетовыми татуировками-перстнями на пальцах смотрел на Головкина строго, не мигая.
— Ну, так что там у тебя случилось? Ты не менжуйся, мы ведь тут все свои... Расскажи, как оно на самом-то деле было?! — Говоривший на миг приподнял набрякшие веки, будто бритвой полоснув собеседника по лицу ясным взглядом ярко-голубого цвета.
— Да убийство какое-то на меня вешают.
— Убийство? Кого?
— В лесу расчлененный труп обнаружили, мальчишки из нашего поселка, — произнес Сергей немного окрепшим голосом, сглотнув так некстати набежавшую слюну.
— И что? А ты тут при чем?
— Да ни при чем я. Не убивал я, ничего не знаю, никого не видел.
Головкин уже пожалел о сказанном, уже решил для себя — все, хватит, зачем перед незнакомым человеком открываться, в каком бы «законе» тот ни был... Но взгляд жулика словно прожигал его насквозь. Человека с таким взглядом нельзя было одернуть: мол, не твое дело. Такому мимо воли расскажешь...
— Три ножа у меня в машине нашли, — сипло произнес Сергей, стараясь не смотреть в лицо собеседнику.
— А ножи тут при чем?
— Да ни при чем! Чистые они.
При слове «чистые» вор насторожился.
— А что — значит, и «грязные» есть? Насильник промолчал.
Жулик закурил неторопливо и, выпустив через нос струйку сизеватого дыма, произнес внушительно:
— Вот что: ты не в прокуратуре и не в мусорне, так что под дурака не коси. Хочешь, расскажу, что менты теперь с тобой сделают?
Головкин затравленно взглянул на собеседника и тут же отвернулся.
— Что?
— Сейчас следак твой поедет к Генеральному прокурору, возьмет санкцию и сделает «разморозку». Убийство как-никак — сам понимаешь.
— А что такое «разморозка»? — дрогнувшим голосом спросил Сергей. Вор улыбнулся:
— Ну, типа лекарства такого. И не хочешь говорить, а все расскажешь. Ты о Чикатило слыхал?
— Ну да. — Головкин немного оживился, и это оживление не осталось незамеченным собеседником. — Я о его деле из газет узнал, следил, что и как...
— На нем пятьдесят три трупа было, — перебил вор. — Думаешь, он вообще в голову раненный, чтобы столько жмуров на себя брать? Это же «вышак», конкретный... «Разморозили» его, вот и раскололся.
После этих слов Сергей почувствовал: волна страха накрыла его с головой. Язык мокрым кляпом залепил гортань, в голове шумело, колени предательски задрожали...
— Так что же мне делать?
— Послушай, — неожиданно в голосе татуированного собеседника зазвучали нотки приязни, — а Чикатило-то не расстреляли.