Москва тюремная
Прохладный апрель сменился жарким маем — столбик термометра неумолимо пополз вверх, и жизнь в камере сделалась невыносимой. Испарения потных тел, параши, скверного мыла, пищи, табака сливались в один чудовищный запах, и новички, впервые заехавшие в сто шестьдесят восьмую со «сборки», едва не падали в обморок.
Арестанты лежали на нарах недвижно. Млели, обмахивались газетами, ловили спасительный сквознячок из зарешеченного окна, но и он не помогал: ветра почти не было, меж горячих каменных стен тюремного двора недвижно стояли миазмы перегоревшего бензина, асфальта и смолы. Вентиляторы, переданные с воли, не спасали: теплый воздух, вздымаемый жужжащими лопастями, казалось, прилипал к коже. Перед сном окатывали водой полы, спали нагими поверх простыней, и белье, влажное от пота, почти не просушивалось в душной камере. Пот крупными прозрачными каплями струился по векам, и заключенные дико вскрикивали во сне: наверное, многим казалось, что у них вытекают глаза. Вскоре «заплакали» стены — по ним потекла вода.
Казалось, еще чуть-чуть — и Бутырка, расплавившись подобно пластилиновому домику, грязной лужой стечет по раскаленным московским мостовым в решетчатые канализационные люки.
А в начале июня в сто шестьдесят восьмой «хате» произошло событие, серьезно повлиявшее на судьбы многих ее обитателей...
* * *
Уже к концу мая состав камеры сильно изменился. Большинство блатных, составлявших окружение Хили, получив после суда свои сроки, отправились на Краснопресненскую пересылку, в ИЗ № 77/3, где их ждали этапы в лагеря и крытые тюрьмы. На их место пришли новички — в основном первоходы, закрытые по бытовухе: хулиганство, мелкое воровство, убийство по пьяни. Дискотеки, рынки, вокзалы, рестораны, школьные выпускные вечера и московские коммунальные кухни обычно поставляют в следственные изоляторы подобный контингент.
Шестого июня, в субботу, на сто шестьдесят восьмую заехало сразу пятеро новичков. Накачанные бицепсы атлетов, коротко стриженные головы, низкие лбы неандертальцев, массивные челюсти и булыжное выражение глаз свидетельствовали, что это — типичные «быки» из организованной спортивности, которые пудовыми кулаками и интеллектуальной отмороженностью обслуживают самую беспредельную часть российского криминалитета.
(Как выяснилось позже, это были рядовые «пехотинцы» из череповецкой и хабаровской группировок; еще с начала девяностых десятки групп провинциальных рэкетиров отправились «на покорение Москвы», предлагая наемнические услуги столичным структурам: ореховской, люберецкой, бауманской и коптинской.)
Эта же пятерка молодых бандитов-беспредельщиков сошлась между собой еще на «сборке», выработав единственно правильные, как им самим показалось, стратегию и тактику освоения новой территории.
Новички сразу же повели себя нагло и вызывающе. Один из них, отзывавшийся на кличку Карел, тут же согнал с нижних нар какого-то серого мужика, объявив, что отныне
это — его место. Замечание Хили о том, что на «хате» спят по очереди, осталось без должного понимания.
— Ты-то сам спишь, когда хочется, — напомнил молодой бандит.
— Мне так положено, — коротко ответствовал «смотрящий».
— А мне почему не положено?
— А потому что сам ты — никто и звать тебя никак, — последовала справедливая оценка.
Лицо Карела налилось кровью, что свидетельствовало об обиде. Казалось, еще мгновение, и он набросится на Хилю с кулаками. Однако на лице новичка неожиданно промелькнуло нечто вроде осмысленности — примирительно хмыкнув, он произнес:
— У вас свои понятия, а у нас — свои. Мы же не заставляем вас жить так, как хочется нам!
— Еще чего не хватало, — процедил Хиля, неприязненно щурясь.
— ... вот и вы своих порядков не навязывайте, — закончил Карел.
— Ты хорошо подумал, прежде чем мне это сказать? — прищурился блатной.
— Лучше некуда, — хмыкнул собеседник, всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен.
Конечно, во власти «смотрящего» было многое, но численный перевес был на стороне новичков. И неизвестно, как бы отнеслась к предстоящей разборке основная масса подследственных, то есть мужиков.
Борзых первоходов оставили в покое — по крайней мере, пока.
Первое время молодые провинциальные рэкетиры, прозванные на хате «спортсменами», особо не обращали на себя внимания. Никто из них не курил, не интересовался спиртным и наркотиками, даже не смотрел «сеансы», предпочитая им трансляции с чемпионата по боксу. Новички старались поддерживать спортивную форму: несмотря на жару, по сотне раз за день отжимались от пола, качались, упражнялись в армрестлинге. Жили они одной «семьей», и на общак, естественно, ни разу не отстегнули.
Сокамерники смотрели на них косо — особенно Хиля с тремя блатными, оставшимися в его окружении, и казалось, достаточно одной лишь искры, чтобы начался пожар...
* * *
То памятное июньское утро ничем не отличалось от тысяч подобных: уборка «хаты» шнырями, заезд баландера с тележкой, раздача хлеба...
С последнего все и началось: по тюремным законам, на одного арестанта положено полбуханки хлеба. Хлеб раздается буханками, а уж сами заключенные обычно делят его на равные части. Делается это обычно толстой ниткой — ножи в следственных изоляторах запрещены.
Так уж получилось, что Карел должен был разделить хлеб с каким-то стариком, заехавшим в сто шестьдесят восьмую три дня назад. Натянув нитку, молодой бандит разрезал буханку, небрежно сунув одну половинку соседу.
— На, жуй...
Неожиданно к Карелу подошел «смотрящий»:
— Постой, постой... Покажи-ка вторую половину...
Карел не стал противиться — он молча сунул Хиле свои полбуханки и, состроив такую гримасу, будто бы хотел плюнуть, спросил:
— А че?
Хиля взвесил обе половинки в руках, затем тщательно сравнил их — кусок Карела оказался немного больше. Неизвестно, случайно ли Карел обделил соседа или сделал это с умыслом, но уже через секунду сдержанный гул камеры прорезал хриплый бас «смотрящего»:
— Братва, крыса на хате!
— Где?
— Кто?
— Хата не потерпит крысу! — тут же откликнулись блатные из окружения Хили, и по их тону было понятно, что инцидент спровоцирован загодя.
— Братва, смотрите! У кого — у старика скрысятничал! И что?! Святое, казенную чернушку! — Хиля вызывающе высоко поднял руки с половинками хлеба.
Он хотел было что-то добавить, но не успел: удар кулака — и «смотрящий» отлетел к шконке, ударившись затылком о перекладину. И тут началось...
Первым бросился на Карела маленький, очень ловкий и юркий блатарь Адам из Звенигорода. В татуированной руке блеснул заточенный в лезвие черенок «весла», металлической ложки. Лезвие наверняка распороло бы Карелу живот, если бы бандиту не пришли на выручку товарищи. Грамотно поставленная подножка — и Адам, растянувшись на полу, сильно ударился головой о железную дверь.
«Спортсмены», воодушевленные первым успехом, пошли в наступление. Карел, подбежав к валявшемуся на полу Хиле, поднял его за волосы и принялся методично бить головой о пол. Изо рта «смотрящего» потекла тоненькая струйка крови, он что-то прохрипел, но тут же затих. Товарищ Карела, Валик Хабаровский, успешно отбивался от двух блатных, пришедших на помощь «смотрящему». Спустя минуту один, обливаясь кровью, свалился под шконку с разбитой головой, а второй, получив очень болезненный удар в солнечное сплетение, лежал рядом с парашей, сложившись пополам.
Неожиданно в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру ворвались коридорные вертухаи. Несколько ударов дубинками мгновенно охладили пыл беспредельщиков. Вскоре появился и офицер с красной повязкой на рукаве — корпусной. Мгновенно оценив ситуацию, он распорядился: «спортсменов», зачинщиков драки, отправить в карцер, а Хилю и его окружение — на «больничку».