Два брата-психопата

— Что я должен там подписать? Давай сюда. Не хочу тебя видеть, — устало проговорил Хёну через минуту молчания, пока я пыталась переварить его слова и вникнуть в их смысл, хотя совсем его не видела.
Я и не хотела видеть в них какой-то логики, так как боялась реально быть замешанной в том, что он сейчас в таком состоянии. Скорей всего, эта авария немного ударила по его психике, и это просто посттравматическая реакция. Ничего не ответив, я дрожащей рукой протянула ему лист и ручку, боясь, что парень в любую секунду опять начнёт на меня кричать и скажет то, что я уже не смогу проигнорировать.
 
Выходя из здания больницы, я думала о том, что надо ещё раз как-нибудь навестить Хёну, раз он решил не предупреждать никого из родственников. Но эта мысль постепенно терялась, пока я доезжала до офиса редакции. Мне хватило сегодняшнего дня и странной истерики. Моё эго твердило мне, что я ни в чём не виновата, но что-то глубоко внутри волновало меня, заставляя чувствовать жуткое угрызение совести.
— Сонхи, ты здесь? — шеф махал ладонью перед моими глазами и щёлкал пальцами другой руки.
— Здесь, — неуверенно ответила я задумчиво.
— Как там Хёну? — спросил он, с трудом отобрав у меня больничный лист, который я слишком крепко сжимала пальцами.
— Нормально. Хотя… Нет, ненормально, — я не знала, что ответить, так как до сих пор оставалась под впечатлением от короткой встречи с больным.
— Главное, что не ужасно, — усмехнулся шеф, к счастью, оказавшимся безразличным к физическому и моральному состоянию работника. — За проделанный труд я вознагражу тебя, как и обещал, — с этими словами я быстро позабыла о волнениях насчёт слов Хёну, хоть и знала, что это ненадолго.
 
 
***
Шеф не просто дал мне статью на перевод, он чуть ли не два часа говорил мне про важность этой статьи и возлагаемую на меня ответственность. Ещё час он показывал мне переписку с редактором Junge Freiheit, с которой, кстати, ему помогал Хёну, и твердил про то, как было сложно добиться разрешения на перевод. Вот тогда я стала чувствовать себя мерзко, ведь переводом статьи должен был заняться Хёну, так как именно он старался получить разрешение. Теперь я понимала его злость на себя. Скорей всего, он догадался, что статью дали мне. Конечно, наш шеф не ждал бы, пока тот выздоровеет. Мне было обидно за однокурсника, и я даже хотела отказаться от перевода. Радости от полученного шанса проявить себя совсем не было, и, уставшая от непрекращающихся мыслей, я медленно поднималась по лестницам, почему-то забыв про лифт. И первое, что я почувствовала, волоча ноги в сторону своей квартиры, это резкий запах краски. Сразу же повернув голову в противоположную сторону, я вспомнила о Боёне и о том, что оставила его в сомнительном состоянии. Дверь в его квартиру была приоткрыта, и я без стука вошла в неё, сразу же закашлявшись от запаха, окутавшего весь дом.
— Боён! — позвала я парня, уже догадываясь, что он тут устроил.
Решительность и спонтанность парня уже не должны были меня удивлять, но я не могла скрыть изумлённого взгляда от вида квартиры. Весь пол был неаккуратно уложен страницами газет, покрытыми капельками розовой и красной краски и голубыми следами ступней, которые вели в сторону гостиной. Не снимая сандалий, я пошла по следам Боёна, и мой взгляд уставился на голые танцующие ягодицы, двигающиеся из стороны в стороны. Я прислушалась, но музыка не играла, да и сам парень ничего не пел, просто танцевал, крутя в руке валик, и хаотично вёл им по белой стене, оставляя неаккуратные розовые дорожки.
— Опять голый, — тяжело вздохнула я тому, что он стоит в одном кухонном фартуке, и старалась не смотреть на гипнотизирующие взгляд ягодицы.
Я не хотела что-либо говорить о «шедевре», который он сотворил, поэтому отмахнулась и улыбнулась, когда Боён повернул ко мне голову.
— Соник! — он беспечно бросил валик, к счастью, упавший на газетную страницу, и радостно подбежал ко мне, сразу же обнимая.
Я мысленно благодарила небеса за то, то длина его фартука, измазанного невысохшими каплями краски, доходила почти до колен, но когда осмотрела свою майку пастельно-жёлтого цвета и джинсовые шорты, была готова убивать.
— Идиот! — крикнула я, толкая его в грудь, и по глупости пыталась пальцами оттереть краску, лишь размазывая её по ткани. — Моя майка! — чуть ли не хныкала я, сердито топая ногами по полу, и злобно бросила сумку на диван, направляясь в сторону ванной.
— Соник, водой краску не отмыть, — услышала я ухмыляющийся голос парня и, мысленно согласившись, остановилась на полпути. — Не волнуйся, — продолжил он тихим голосом, встав за моей спиной, — купим тебе новую, — с этими словами он стал медленно опускать бретельки майки, но я быстро поняла, что он пытается сделать, и повернулась к нему, сердито уставившись.
— Что за ужас творится на твоих стенах? — спросила я, указывая на стены гостиной, неравномерно покрашенные в разные цвета и с которых всё ещё капала краска.
Я ощущала себя жёнушкой, вернувшейся домой после сложного рабочего дня, а когда смотрела на виновато опущенный взгляд Боёна, то вдобавок чувствовала себя его мамочкой.
— Я просто… не люблю белый цвет, — прошептал он, поворачиваясь в сторону, и опустился за валиком.
Ну вот, теперь ещё и перед парнем своим я чувствовала съедающую изнутри вину, хотя всё ещё считала, что права. У Боёна хорошо получалось давить на жалость, а когда он вел на корточки, ковыряясь валиком в банке краски, я просто не могла устоять.
— Эта майка мне всё равно не нравилась, — проговорила я, подойдя к нему, и тоже опустилась на корточки. Мне нужно было расслабиться, и я знала, что Боён поможет мне в этом. — Надеюсь, у тебя есть ещё один валик.
    
17. Танец
Мы до поздней ночи красили стены квартиры Боёна. Точнее, пытались это сделать. Никто из нас не имел понятия, как это делать, а врождённый иммунитет хозяина квартиры к аккуратности и эстетичности не позволял ему особо стараться для этого. И я, в силу того что была не в состоянии помыкать им, да и была не менее безразличной к внешней красоте стен, не стала настаивать на каком-то определённом способе. Переодевшись в найденную в комнате Боёна длинную майку, еле скрывающей ягодицы, и заставив самого парня надеть хотя бы нижнее бельё, я отдалась так называемому сумасшедшему искусству. Я рисовала валиком солнышко голубого цвета, в то время как Боён рядом играл с самим собой в крестики-нолики красного цвета. И никого из нас не заботило то, в какое отвратительное состояние мы привели стены гостиной, в которую, уверена, никого уже не пригласишь попить чай.
— Ты точно не пожалеешь? — спросила я у парня, осматриваясь вокруг и понимая, что старый Боён никогда не позволил бы себе такой безбашенности.
Мы решили устроить перерыв, заказав гамбургеры на дом, и сидели на диване, который покрыт прозрачный целлофаном.
— Не знаю, может, и пожалею, — он пожал плечами, откусив свой сэндвич, и довольно улыбнулся. — Может, к утру я всё перекрашу обратно в белый.