Долгая ночь
Город Огиц вырос при университете, а Амрис Нгье страстно верил, что все мы равны; ходят слухи, что сам он был рождён колдуном, но однажды отказался от Тьмы и стал поклоняться Луне. Всё это, конечно, байки, но с самого основания здесь не принято излишне выпячивать свою природу. Двоедушники не оборачиваются в людных местах, не обнюхивают каждого встречного и не метят заборы; дети луны не ходят голые, не бросают тела пустыми и не летают над городом; колдуны не пускают кровь на улице, молчат об увиденном завтра и не ходят в чужие сны.
Амрис Нгье верил, что таково оно — общество будущего, и что сознание властвует над сутью. Примерно за это его, говорят, и утопили, а потом разорвали на пятнадцать частей, и каждую из частей сожгли, пепел смешали с глиной, из глины налепили человечков, а человечков закопали в разных концах Земель.
Ничего удивительного, что он плохо кончил. Но если бы он попал сегодня в Огиц, он был бы, пожалуй, немного горд.
Я обожала Огиц, и именно здесь мне наконец почти перестали сниться кошмары. И не снились бы ещё много лет, может быть, никогда, если бы одному пижонистому хаму не пришло в голову меня понюхать.
Сам он, кстати, — я призадумалась, — ничего так пах, нормально. Лесом, мужчиной, заклинаниями и немного запретной магией. Пожалуй, если бы я была не я, не здесь, не сейчас — я бы не отказалась понюхать его… повнимательнее.
Этой мысли я усмехнулась криво. Хамло ли он там и насколько, я знаю свою дорогу безо всяких запахов.
Уронила лицо в холодную воду. Поморгала, вымывая из себя сон и глупые мысли, и привычно запустила руку под рубаху.
Он был там, — я никогда с ним не расставалась. Толстый медный круг, покрытый мелкой вязью слов; немного вплавленного метеоритного железа, осколки гагата, пыль с аместистовой друзы, мелкие камни в инкрустации; крошечная деревянная бусина, натёртая маслами; заточённая в стекло горошина ртути. Я проколола клыком подушечку пальца, и тягучая капля крови пробежала по выцарапанным знакам.
Я гладила грани артефакта, а губы шептали сами собой заученные слова, — они давно слились в моей голове в один длинный-длинный знак, в котором совсем потерялись и глагольные формы, и падежи.
Мир вокруг меня дёрнулся — и застыл: привычный, плоский, бледный. Зверь накрыл нос хвостом и, убаюканный тенями, затих.
С каждым разом получалось всё проще и проще.
Наверное, однажды зверь уснёт так глубоко, что уже не сможет проснуться. Что ж, если такова цена — Полуночь знает: я готова.
Что бы я ни говорила себе поутру про мужские запахи и обнюхивание, Арден об этом не знал, и вечером снова обнаружился на нашем с Ливи ряду.
Я была вымотана длинным днём в мастерской и занудным клиентом: дядечке всё поделочный изумруд был недостаточно изумрудным, он перебирал камни почти полтора часа, причитая и жалуясь, и только громадным усилием воли я заставила себя не подсунуть ему вместо камня гранёную стекляшку. По субботам нам читали дисциплины специализации, и обычно я с огромным удовольствием проводила часы в мире чудесных артефактов, но сегодня почти жалела, что вообще когда-то задумалась об образовании.
Арден был омерзительно свеж, надел свободные брюки с ярко-красными кожаными подтяжками и излучал доброжелательность.
И пах, да. Лесом, заклинаниями и далее по тексту.
— Кесса, — сказал он, белозубо улыбаясь, — извини за вчерашнее. Я только неделю в Огице.
Я пожала плечами:
— Проехали.
— Погуляешь со мной завтра?
Я заморгала. Ливи ненавязчиво обошла нас широким кругом, встала позади Ардена и отчаянно мне закивала: мол, соглашайся, тетеря, такой красавчик, я же говорила.
— Ммммм, — неопределённо сказала я.
— С меня пунш, — соблазнял Арден.
Ливи страшно завращала глазами и пыталась показывать что-то жестами: больше всего было похоже, что она грозилась открутить мне шею, если я откажусь.
— Ладно, — сдалась я. — В полдень у башни с часами.
Арден расцвёл, как будто я согласилась не на пунш, а на некромантский ритуал и взять всю вину на себя.
Медный круг оттягивал шею. Зверь в тенях дёрнул ухом. Арден улыбнулся, а я почему-то вдруг разозлилась, — но тут в кабинет зашёл преподаватель, вокруг зашуршало, захлопали тетради, и виды отражателей оказались для меня во много раз интереснее любой потенциальной личной жизни.
Глава 3Конечно же, я передумала почти сразу.
Конечно же, Ливи разболтала о «свидании» («прогулке», шипела я, отстаивая терминологическую корректность) девчонкам, и утром воскресенья они вломились в квартиру, когда я ещё не успела придумать каких-нибудь убедительных аргументов никуда не идти.
— Однотонное бельё, — наставляла Ливи.
— Шерстяные подштанники, — вторила ей Трис.
— Щёлк, щёлк, щёлк, — это Бенера зарылась в мой шкаф и перебирала там вешалки, пытаясь выбрать что-то подходящее из весьма скудного ассортимента.
— Ааа, — возмущался на руках Ливи Марек.
Вот уж кому вся эта девичья дребедень была глубоко по барабану, так это ему: он висел в напузнике, грыз материнскую косу и явно не мог взять в толк, почему это вся суета — и не вокруг него.
Юному джентльмену было восемь месяцев, он отрастил себе смачные щёки, а сейчас у него вовсю резались зубы. Как со всем этим Ливи умудрялась посещать занятия, было для меня загадкой. На первом курсе она таскала нас с девочками на дискотеки при порту, к концу года — вопреки воле рода — успешно вышла замуж за старшекурсника и почти сразу забеременела. Летом её супруг поступил на корабль, и из первого же плавания вернулся с новостью: где-то там в другом порту ему встретилась-де прекрасная нимфа, такая же весёлая, только без орущего младенца. Последовал бурный скандал и скоротечный развод.
Практичная Трис тогда высчитывала, как будет выгоднее: трясти содержание или потерпеть, но Ливи терпеть не хотела, Ливи хотела выдрать ему усы и собрать с ними икебану. Род в лице сестры, бабушки и прочих лиц твердил: «Мы же говорили», — и Ливи окончательно оборвала с ними связь,
Всё это совершенно не мешало ей теперь пытаться устроить нашу с Бенерой личную жизнь, равно как и самой с интересом присматриваться к потенциальным кавалерам.
— Мужики — козлы, — весомо сказала Трис. — И морозить ради них жопу — не дело!
И кинула в меня подштанниками.
Щёлк, щёлк, щёлк: Бенера всё никак не могла на чём-нибудь остановиться. Как любая лунная, она никогда не мёрзла, и, забываясь, рассматривала лёгкие блузы наравне с тёплыми платьями; в какой-то момент мне даже показалось, что она снова немножко не здесь, как с ней иногда бывало, но тут Бенера наконец определилась и вынула тёмно-синий свитер с треугольным воротом.
— А как тебе его запах? — спросила она между делом, запуская тонкие пальцы мне в волосы. На ногтях светилась сила, и от их прикосновений растрёпанные лохмы вились локонами.