В третью стражу. Автономное плавание
«Реципиент» вел себя на удивление тихо, да и что прикажете делать мальчишке, пусть и с немалым жизненным опытом, буквально придавленному битым и тертым, во всех смыслах, пятидесятилетним мужиком?
«Как хрен с лимоном против дижонской горчицы», – ассоциация не заставила себя ждать. Так же как очередной «микроскопический», по личным меркам Виктора, глоток коньяка.
Естественный – черта с два! Противоестественный, как ни крути, – шок от «переноса» наложился на привыкание к новому телу и периодические поиски в дальних закутках сознания следов первоначального «владельца» молодой «оболочки». К счастью, удивляться Виктор разучился еще четверть века назад, в Афганистане. Жестокая реальность необъявленной войны с неявным, чаще всего, противником вытравила любые поводы для удивления. Мир с тех пор стал восприниматься как совокупность вводных… «Солдат, не спрашивай», – вот и четвертый тост подоспел. «А как же третий?» – пробовала возмутиться обыденная часть сознания. «Как-нибудь потом. Если захочу».
«За Самуила Гершевича Гинзбурга. За настоящего мужика, нашедшего единственно правильный выход. Земля пухом тебе, капитан!» [60] – Виктор махнул еще глоток из горла. Соседей по купе не имелось, и некому было удивиться молодому – пожалуй, на чей-то взгляд, даже слегка лощеному – мужчине, пьющему прямо из горлышка бутылки коньяк и отчего-то часто моргающему, словно в глазах у него щиплет от нестерпимого желания плакать. Плакать… от вынужденной своей жестокости, от безысходности чужого, не своего, бытия, от обреченности правильного, но тоже чужого, выбора.
Как Кривицкий ухитрился освободить одну – правую – руку, Виктор не отследил. Так же как не успел он остановить прыжок резидента вместе с креслом к столу, где лежал пистолет, обойму которого, как и патрон из патронника, Виктор, по счастью, успел вытащить от греха подальше. Оставалось только изумленно смотреть, как человек, несущий, как ему казалось, на себе неподъемный груз – еще не свершившегося и только что состоявшегося – предательств, почти сладостно, с непередаваемо злобной улыбкой, направляет ствол в его, Виктора, сторону и нажимает спусковой крючок.
Сухой щелчок затвора произвел разительные перемены в лице «товарища Вальтера». Злобное торжество сменилось даже не недоумением, но обреченной решимостью. Резидент изогнул шею, поднес свободной рукой угол воротника рубашки ко рту и резко сомкнул зубы. Доля секунды прошла, прежде чем разом обмякшее тело упало на пол.
– Самурай, бля, – только и смог сказать Федорчук во вдруг обострившейся тишине. Откровенно идиотский – в европейском понимании, но единственно правильный с точки зрения русского солдата, и тут возражений от «реципиента» не последовало, – поступок сильно облегчил отношения Виктора с совестью, но только лишь в тот, конкретный, момент. Если бы не этот отчаянный прыжок, резидента пришлось бы гасить.
«Что за жизнь сучья, – взорвался Виктор, – для убийства уже придумали столько эвфемизмов, что скоро забудем, как это на самом деле называется. Но никогда, сдается мне, не забудем, как это делать. Слишком хорошо нас учили, и почему-то мы оказались лучшими учениками…»
Непреодолимо захотелось курить. Делать это в купе Виктор не стал.
«Терпеть не могу спать в прокуренном помещении. Утром воняешь, как невытряхнутая пепельница, и чувствуешь себя соответственно».
Вышел в коридор и опустил до половины тяжелую раму вагонного окна.
В проходе полупустого и тихого в этот час вагона Федорчук оказался не один. Через купе от него, с незажженной сигаретой, зажатой как карандаш, в левой руке, у приоткрытого окна стояла невысокая, чуть полноватая брюнетка со странно знакомым профилем.
«Черт, где же я мог ее видеть? В Париже, а может быть в Марселе? О, вспомнил! В кино про этот, как его… секс в городе. Правда, там она почти блондинка. Но как похожа…»
Нечего скрывать, в прошлой жизни эта актриса очень нравилась Виктору. Он вообще был неравнодушен к женщинам подобного типа, с телом греческой богини и лицом библейской красавицы. В них было нечто такое, что заставляло совершать безрассудные поступки и не сожалеть о последствиях. «Ибо нет ничего слаще, чем утонуть в огромных глазах ее, чем касаться ладонями округлых бедер ее, чем припадать губами к лону ее…» [61]
«У меня определенно рвет крышу. Так. Курим и бегом в койку. Иначе я эту красавицу, с глазами, полными вековой скорби, прямо сейчас начну в лютеранство склонять. Прямо здесь. В коридоре, на половичке. Пьянству бой, а блядству – хер… Угу. Душ бы сейчас. Контрастный».
Дверь купе прелестной незнакомки открылась, и мужской голос с явным восточноевропейским «грассированием» позвал: «Дорогая, ты скоро? Дети не хотят засыпать без своей мамочки». Ему вторил детский голосок: «Мамочка, мы тебя ждем!» Очарование полутьмы вагонного коридора, освещаемого лишь стробоскопическими огнями тусклых придорожных фонарей, было бесповоротно разрушено.
«И слава богу! – подумал Федорчук, закуривая и жадно затягиваясь щиплющим небо и горло крепким французским табаком. – Только чужих баб мне сейчас не хватало. Для комплекта к чужому телу и биографии».
Умывшись и прополоскав рот холодной, изрядно припахивающей мазутом, железнодорожной водой, Виктор вернулся в купе почти свободным от лишних в его нынешнем положении желаний. Смывая мерзкий привкус во рту еще одним микроскопическим глотком коньяка, он сопроводил дар солнечной Франции «третьим» тостом: «За дам!» «Повод» к нему только что разбередил мужское естество Федорчука практически до потери самоконтроля.
* * *
Мысли Виктора были так же безрадостны и нудны, как январская погода в Гавре. Пароход почти через сутки – и эти сутки надо прожить. Банально протянуть время, не светиться, без суеты забуриться куда-нибудь, где тепло, где наливают и кормят. Туда, где толпа становится шапкой-невидимкой для одиночки, и самое страшное, что может произойти, – пьяная драка с матросами. С такими, например, как эти два перца в тяжелых суконных бушлатах, – изрядно приняли на грудь парни, судя по походке. Догнать? Тут всего-то метров пятьдесят… Хорошо, видать, погуляли…
«Эх, ребята, как мне вас сейчас не хватает. Отставить драку! Ажаны набегут, придется объясняться, а мне, все еще с паспортом „бельгийскоподданного“ и прошлыми подвигами, они, как говорится, „не уперлись“ никуда. Гребаный бабай! Есть здесь хоть одна приличная забегаловка? Не рюмочно-распивочная, а хотя бы пельменная».
«Шутить изволите, батенька?»
«Только и осталось, что висельным юмором пробавляться. Не свои, так чужие „реализуют“».
«Какие к бениной маме „свои“, какие „чужие“? Занесла нелегкая в слугу двух господ! Вот и крутись теперь, как хочешь! Ну, ничего, где наша не пропадала. Наша пропадала везде, однако».