Очень хотелось солнца
Лишь ранней весной они нарушили дорогой их сердцу порядок тем, что два вечера подряд спорили: пора ли уже поставить этот самый забор или все же подождать, когда яблоня окончательно умрет? Спор был разрешен в пользу забора. Ибо яблоня в этот год не зацвела. И потому вскоре по участку, безжалостно сминая свежескошенную траву и забивая ее аромат бензиновыми парами, заелозили гусеницы трактора, заходили сапоги рабочих, зазвучали смех, грубые шутки и грохот молотка по железу, которые снова изгнали из их дома привередливую тишину. Это было настолько травматично, что он срочно купил горящую путевку в Турцию и умчался творить к морю. А она, совсем уж переутомленная идущими экзаменами, тем не менее старалась подольше задерживаться в Большом городе и не гнать машину, возвращаясь домой.
К июлю новенький забор высился во всей своей красе. Проклятия, которые посылал из-за него сосед, хотя и доносились до их слуха, стали почти неразборчивы, и ими, казалось, можно было пренебречь.
Однако интеллигентность… ох, это мерзкое качество, которое, как и рабство, совершенно не выдавишь из себя по капле, как советовал когда-то великий классик! Совесть мучила ее ночами, ведь когда все же удавалось разобрать крики соседа, получалось, что из-за тени от их забора погибли окончательно не только яблоня, но и все его посадки этого года.
Впрочем, вскоре выяснилось: и он тоже не может работать, ибо выбит из колеи видом, открывающимся с его балкончика: сосед бродил по участку в растерянности, безуспешно пересаживая на редкие оставшиеся солнечные участки малину, смородину и помидоры… Но главное… главное, яблоня теперь стояла бесстыдно-беззащитно голая, почерневшая, каким бесстыдно-беззащитно голым бывает труп в морге на столе патологоанатома.
Чтобы хоть как-то компенсировать соседу его неудобство и заглушить в себе неприятное сосущее чувство вины, она заехала как-то в дорогой магазин, выбрала лучший коньяк, огромную коробку элитнейших конфет, под обертку которых положила некоторую сумму «зеленых» денег, и прямиком отправилась с визитом к соседу.
Тот приоткрыл калитку, увидел коньяк и конфеты, точным движением выбил у нее из рук с душой приготовленное «извинение» и неприлично громко грохнул перед ее носом железным засовом.
Вот тут ее совесть наконец была побеждена: такого хамства от бывшего известного архитектора она никак не ожидала.
И снова тишина и покой разлеглись по углам и закоулкам большого дома. С той лишь разницей, что теперь у нее стало больше места: она поселилась и у колодца, и в закутках у забора, и под антоновкой, где, не видя больше, как сосед демонстрирует пятую точку в рваных штанах, он и она могли спокойно попить чаю. А с приходом зимы и вовсе наступила подлинная благодать: возвращаясь из шумного и суетного Большого города, она с наслаждением слушала, как снежная тишина глушит шуршание шин, шаги от калитки до крыльца, а мягкие ковры, расстеленные на первом этаже, не позволяли сделать слышимым даже топот лап спрыгивающего с кресла отяжелевшего, раздобревшего и снова обленившегося старого кота. Что происходило на втором этаже, она не знала – не поднималась туда уже несколько лет, снизу спрашивая его: «Есть будешь?», и вполне удовлетворяясь ответом: «Позже», – но подозревала, что благодать разлилась и на этих интеллектуальных высотах.
Ранней весной он спустился как-то утром к завтраку и, вопреки обыкновению есть молча, сообщил:
– Яблоня зацвела.
– Что?!
– Да… я сам удивился, но она зацвела.
Однако ствол, как выяснилось, оказался непобеленным, излишние ветки неподпиленными, отчего всегда нарядно-аккуратная яблоневая крона залохматилась, словно спросонья непричесанная голова неопрятной женщины. Да и вообще, со своего «наблюдательного балкона» он давненько не видел соседа, а она вдруг вспомнила, что, кося первую, изо всех сил тянущуюся к солнцу траву, не слышала ни одного проклятия, посылаемого оттуда. Кроме того, как сообщил он, участок соседа никто не косит, и такими темпами и без того вросшая в землю избушка скоро и вовсе утонет в зеленом море. А на их участок, невзирая на прочно и глубоко вкопанное в землю железо, стали пробиваться отдельные упрямые плети от заброшенного малинника, просачиваться назойливый хрен и репейники.
Недоумение их вскоре разрешилось: на соседской рабице появился большой баннер с надписью: «ПРОДАЕТСЯ», и по их улице довольно интенсивно заколесили разнообразные машины. Из них вылезали бесцеремонные люди, которые громко разговаривали, хлопали калиткой, чем-то возмущались и снова уезжали.
В один из вечеров ближе к осени, когда она, усталая, вернулась из магазина и выгружала из багажника разнообразные пакеты, к соседней даче подъехала очередная машина, и оттуда вылез хорошо одетый молодой человек. Подойдя к калитке, он стал копаться в замке. Молодой человек настолько был похож на желчного соседа, что она, уже догадываясь, кто это, решилась наконец удовлетворить свое любопытство.
– Простите, пожалуйста! – окликнула она чертыхающегося юношу. – А вы участок уже продали?
– Да если бы! – с досадой ответил он. – Кому нужна эта старая рухлядь? Вот заботу оставил, козел придурошный… Нанимать кого-то траву косить… Сельсовет за…л своими предписаниями.
Она поморщилась, помолчала.
– Простите, а Аркадий Петрович…
– Да умер, слава богу, ваш Аркадий Петрович, в августе умер… Всех заманал своими нотациями, теперь Бога на небе достает. Да и у того, думаю, никакого ангельского терпения на него не хватит, и отправит он его на х… в ад, чертям на потеху…
Молодой человек в досаде бросил на землю ключи, так и не справившись с замком.
– Короче! Гори оно гаром, поехал я… Некогда мне. Сами тут разбирайтесь.
Он прыгнул в машину, завел мотор и рванул с места в карьер так, как будто это была не улица тихого поселка, а гоночный трек.
А где-то через месяц, убирая двор перед приближающимися снегопадами, она вдруг ощутила тонкий сладковатый запах тления… Остановилась, принюхалась, вздрогнула от внезапной догадки и, похолодев, обернулась к дому.
– Ваня, Ваня!
Он, недовольный, высунулся на свой балкончик.
– Что ты кричишь и зачем меня отвлекаешь?
– Ваня! – в ужасе кричала она. – Ты чувствуешь, как пахнет… гнилью?
И голос у нее отчего-то сел.
– Чувствую, и давно… Только прекрати, пожалуйста, истерику и не мешай мне работать.
– Но ведь… А если… – начинала было она и осекалась, не в силах выговорить то, о чем думала.
Он недовольно поморщился.
– Никаких детективов не стоит тут придумывать. Опали яблоки с яблони. И их, как всегда, много. Они и гниют. И пока кто-нибудь не купит эту халабуду, мы с тобой обречены это нюхать. И вообще, не трогай меня, пожалуйста, у меня как раз идет крайне важный кусок текста, и я не могу сосредоточиться от твоих воплей.