Проклятый принц

Когда я убрала кинжал в ножны, руку прострелило болью, и я вздрогнула. От жара пламени обрубок пальца оттаивал, и это означало, что я вновь чувствовала боль.
«Тебе всё ещё больно», — написал он.
Я посмотрела на остатки своего безымянного пальца. Меня тошнило всякий раз, когда я обращала на него внимание.
— Да уж. Не фонтан.
Мэррок встал, возвышаясь надо мной, и поманил меня к двери в конце зала.
Я сунула Скалей в карман куртки, затем пошла за ним в длинный коридор из тёмной древесины. Мы вошли в комнату с огромным мраморным столом в центре, и я тихо присвистнула. Я читала о таких вещах. Их называли «кухня».
Я повесила куртку на спинку стула, устраиваясь как дома.
До Рагнарёка, когда люди правили Мидгардом, они изобрели экстраординарные технологии, не требовавшие магии: печи, которые нагревались без огня, изолированные шкафчики, которые не давали еде гнить, даже машины, единственным предназначением которых было создавать лёд. Это всегда казалось мне раем.
И, похоже, Мэррок, в прошлом будучи человеком, жил в самых роскошных условиях. Я хотела расспросить его о Мидгарде до потопов и войны, о том, как когда-то жили люди. Но его неспособность говорить усложняла задачу.
Я сжимала запястье своей руки, словно давление как-то заставит палец регенерировать. Если что-то могло отвлечь мой разум от травмы, так тому и быть.
На столе я заметила одно из тех человеческих устройств — некое подобие пластиковой вазы с вращающимися лезвиями на дне. Я вскочила, чтобы посмотреть поближе и выбросить из головы тревожные мысли о немёртвых и отрубленных пальцах.
— Я читала о таких штуках. Это блен-дор? Боги, Бартоль был бы в восторге. Эта штука сминает фрукты, да? Измельчает их, чтобы сделать вкусный напиток. Смузи. Как ты заполучил эти древние человеческие изобретения?
Мэррок кивнул, и в его глазах снова плясало то веселье. Он подтянул к себе листок бумаги и написал: «Жди здесь. Я сейчас вернусь».
Пока он отсутствовал, я изучала комнату, стараясь не думать о своей изувеченной руке. Я выдвигала ящики, заглядывала в шкафчики. Я включила плиту. Когда я повернула ручку, спирали засветились красным без огня, совсем как в старых книгах.
Повернувшись, я увидела Мэррока, пишущего на бумаге. Затем он передал её мне. «Нам надо позаботиться об этом пальце».
Далее он открыл маленькую красную сумочку с белым крестом, в которой я узнала аптечку. Он расстегнул молнию и достал шприц, а также прозрачный сосуд с ярлычком ЛИДОКАИН.
— О, человеческие лекарства! Я люблю человеческие лекарства, — этим они пользовались вместо магии, чтобы лечить себя, но большая часть этих штук давным-давно исчезла.
Он кивнул, затем написал: «Будет больно. Но это поможет заживить рану».
По какой-то причине я доверяла ему. Хоть немёртвый, хоть нет, он явно до сих пор заботился обо мне. Что-то в глубинах моего сознания как будто шептало, что он защитит меня, что нам надо присматривать друг за другом. Хотя я не могла объяснить это, учитывая, кем он был.
Я неохотно протянула ему раненую руку.
Я задержала дыхание, когда он медленно набрал немного жидкости в шприц, затем схватил запястье моей раненой руки. Прежде чем я успела что-то сказать, он вонзил кончик шприца в обрубок моего пальца.
Нечто холодное и болезненное скользнуло вверх по руке, и я стиснула зубы, пытаясь не закричать. Мне не нравилось выглядеть слабой перед другими.
Наконец, он отпустил моё запястье, и я медленно выдохнула. Он схватил бумагу и принялся писать.
Когда он развернул листок, я прочла: «Лекарство снимает боль. Когда твой палец онемеет, я зашью рану. С этих пор ты должна понимать, что я пытаюсь тебе помочь. Если бы я хотел твоей смерти, я бы позволил Горму сбросить тебя в колодец».
— Хорошо, — я баюкала свою немеющую руку. — И я хочу знать, почему ты так во мне заинтересован.
    
Глава 16. Мэррок
Я уставился на неё, и жар снова затрепетал в моей груди. «Бартоль был бы в восторге», — сказала она.
Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, кто это. Возможно, мой новый соперник? Какая-то ледяная жестокость скользнула по моим венам.
Но с другой стороны… соперник в чём? Лич не способен любить. Нами двигала лишь нужда обладать. Вкушать и поглощать. Даже если она моя пара, я буду идиотом, если перепутаю это с реальными эмоциями.
Но желание вкусить было нешуточным, и сложно было не пялиться на неё. Под курткой на ней была надета чёрная одежда, облегавшая её деликатные изгибы, и серебристые волосы рассыпались по плечам. Полные губы поджались, пока она ждала моего ответа. Но я привык к молчанию.
Буквально на секунду мой взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на изгибах бёдер. Я почти помнил, каково это — взять женщину. Я бы уложил её на стол, скользнул рукой под её кофту…
Личи были соблазнителями. Так мы получали желанную кровь и души. Большинству личей это давалось естественно. Но я пробыл в одиночестве тюрьмы так долго, что и забыл, как можно кого-то очаровать. Сложно поддерживать такие навыки, когда вокруг одни крысы.
Теперь, вблизи неё, воспоминание о похоти сверкнуло в моём сознании подобно драгоценному камню. Ещё до превращения в лича я был искусен в соблазнении. Если бы она давным-давно пришла в мой дом невредимая, я бы через двадцать минут уложил её на свой кухонный стол.
Я сказал ей, что ничего не чувствую, ничего не желаю. Но, похоже, это оказалось ложью, поскольку теперь оно поднималось во мне — голодное желание поглотить её. Я хотел прижать к себе её маленькое тельце, почувствовать, как сливаются наши души. Я хотел услышать её вздох, когда я буду пить из неё.
Я уже знал, как буду чувствовать себя, когда стану поглощать её душу… дрожь чистого экстаза в теле, будто свет и жизнь согревают меня изнутри. Она была изысканной, и пить из неё станет величайшим удовольствием из всех, что я когда-либо испытывал. Я хотел прижаться губами к её шее и разорвать кожу. Я хотел попробовать её на вкус, ощутить жар её кожи, впитать её воспоминания.
Я почти чувствовал это — пульсацию в груди, похожую на слабое сердцебиение. Просто близость к ней заставляла меня почти снова почувствовать себя живым.
Лич во мне хотел обладать ей полностью. Украсть её душу и сделать моей. И если я не буду осторожен, то поддамся желаниям и полностью разрушу её. А вместе с тем уничтожу и свою душу.
Но просто попробовать её на вкус…
Она побарабанила пальцами здоровой руки по столу.
— Мэррок? Эй? Откуда такой интерес ко мне?
Её голос выдернул меня из грёз как пощёчина. Сколько же от неё болтовни.
Все личи были прокляты по-разному. Все мы были могущественными колдунами, заточившими свои души в предметах. Это дало мне вечную жизнь, но тёмная магия всегда имела свою цену — проклятье. И моё оказалось двойным. Я не мог говорить и не мог использовать магию, не чувствуя себя так, будто горю заживо. Странно, что она не боялась меня сильнее, не боялась проклятого монстра перед ней.