Между двумя мирами
— Так получилось, государь Петр Алексеевич, — развел руками Михайлов. — В горячке боя, да после взрыва у всех просто пелена кровавая на глаза упала, и если до этого кто-то еще пытался захватить татей тех живьем, то потом никто уже себя не сдерживал.
— Да вы издеваетесь, — я рухнул на свое походное кресло и потер виски. Что же получается, кроме трупов, с которых, конечно, можно собрать кое-какую информацию, мы ничего больше не имеем? — Они что-нибудь говорили? Кричали? На каком языке изъяснялись? Хоть что-нибудь известно про этих нападавших? — призванные на этот малый совет офицеры, а они все были офицерами, включая Петьку, переглянулись и неопределенно пожали плечами. — Ну, хорошо, они не молча напали?
— Нет, орали нехристи эти, перекричать друг друга все пытались, — за всех ответил один Трубецкой, который почти успел добраться до этого бомбиста, обеспечившего себе место в истории, посмертно, правда, но обеспечившего. Слава Богу, что почти успел, а не то, лежать бы ему рядом с Минихом.
— Почему нехристи? — я уцепился за брошенное вскользь слово. — Вроде бы вполне европейской наружности тати были, или я чего-то разглядеть не сумел? — я недоуменно смотрел теперь на Трубецкого, который лишь досадливо поморщился, тем самым давая понять, что «нехристь» было высказано в сердцах, и не несло полезной смысловой нагрузки. Тяжело вздохнув, я снова задал интересующий меня вопрос. — Так на каком языке они переговаривались?
— На аглицком…
— Шведском…
— Польском… — Михайлов, Трубецкой и Петька ответили одновременно и замолчали поглядывая друг на друга. Я же лишь почувствовал, как дергается глаз и накатывает мигрень. Нападавших было не так чтобы много, и перепутать на каком языке они говорят было бы довольно проблематично для людей, которые в это время были прекрасно образованы и каждый из них знал, как минимум, два иностранных языка. Наконец, Михайлов неохотно ответил. — Поляков там больше было, несколько шведов, а командующий нападавшими и гренадер – точно англичане. Но только это ничего не значит. Кто-нибудь мог нанять этот сброд с миру по сосенке…
— Да какой сброд? — Трубецкой поморщился. — Эти твари все имели армейскую выучку, и явно были не просто пушечным мясом. Да и само нападение было очень хорошо организовано. К нему готовились и не один день, отрабатывая детали, что те солдаты на плацу «сено – солома» разучивали.
— Подготовленный отряд знал бы как выглядит государь, а для гренадера появление Миниха в карете было полной неожиданностью! — вспылив, Петька слегка повысил голос.
— А ты, Петр Борисович, вроде как даже сожалеешь, что государя Петра Алексеевича в лицо из этих тварей никто не признал, и не ломанулись они всей толпой к вам троим, — это подал голос, молчавший до сего момента, Репнин.
— Да как у тебя язык повернулся, такое ляпнуть? — Петька вскочил, опрокинув стул, но и Репнин не стал дожидаться, пока этот щегол, коим он считал Петьку, вполне заслуженно, к слову, двинет ему по морде. Но начавшуюся было драку прервал я, тяжело поднявшись и стукнув кулаком по столу.
— Хватит! Разошлись по углам, оба! Только мордобития среди моих ближников мне сейчас очень сильно не хватает. И так чертовщина какая-то творится вокруг, словно мир сдвинулся со своей оси и сошел с ума, потому что я пока вообще не понимаю, зачем кому-то понадобилось убивать меня, или кого-то из моих ближних соратников. Как ни крути, а подобное действо не приводит в итоге ни к чему хорошему тем, кто организовал это чертово покушение, потому что у меня в голове сейчас вертится только одна единственная мысль – размотать кишки всем тем тварям, кто организовал налет.
— Не у тебя одного такие мысли голову морочат, государь, — ответил мне тихо Михайлов. — Я ведь до сих пор не могу понять, как они дозор обошли?
— Да ждали они нас, жда-ли, — Репнин протер лицо руками. — Они, ить, дерево повалили аккурат после того, как дозор проехал, чтоб отрезать нас от помощи дозорных. А до того сидели тихо как мыши. И вот что я хочу сказать – разбойный сброд так не сможет, тут выучка нужна специальная, прав в этом Никита Юрьевич, ох как прав. Но это может и другое означать – кто-то сведения о нашем пути передал, все до мелочей прописал. Только вот откуда ему было знать, что портреты государя, Петра Алексеевича, давно не писаны, и как кто выглядеть будет в нашем отряде – никому постороннему неведомо, да и к тому же мало кто знает, что государь отличается скромностью в одеяниях, и среди офицеров сопровождения заподозрить в нем лицо столь знатное очень проблематично.
Теперь все замолчали и задумались. Не хотелось верить, что кто-то может быть предателем, даже, скорее, не предателем, а так, состоять на содержании у кого-то из иноземцев, потому что вопрос о национальной принадлежности организатора отпадал сам собой в том случае, если покушались на меня – наши мою морду отлично знают и никогда бы ни с кем не перепутали.
Платяная дверь шатра, который брали на всякий случай, и даже не рассчитывали на то, что случай подвернется, отворилась и в шатер скользнул Митька.
— Я все сделал, как ты велел, государь Петр Алексеевич, — он сел за низкий походный столик, и принялся править перья, чтобы в любой момент начать писать, если такая потребность возникнет. Я кивнул и задумался; правильно ли я поступил, когда, чуть приглушив эмоции, велел Митьке не звать сюда Ушакова, а наоборот, передать мой приказ оставаться в Москве и начать искать того, кто сдал нас организатору покушения, потому что, проанализировав то, что помню, я пришел к тем же выводам, что и Репнин. И при этом раскладе нахождение Ушакова здесь, не приведет ровным счетом ни к чему, только подвергнет его жизнь опасности, в то время, находясь в Москве, он сумеет найти предателя и предотвратить что-нибудь еще столь же смертоносное.
Снаружи послышался топот копыт, какой-то невнятный шум, что-то громко грохнуло, и от неожиданности мы все вздрогнули и непроизвольно пригнулись: слишком были еще свежи в памяти и взрыв и последующая за ним взрывная волна, которая завалила многих в том числе и меня на землю, вой разлетающейся во все стороны картечи, стоны раненных и безжизненные глаза убитых. Приглушенные голоса приблизились к шатру, дверь дрогнула и принялась приоткрываться, но затем резко опустилась. Шум усилился.
— А ну пусти меня, мне срочно нужно увидеть государя! — голос был мне незнаком, и этот факт заставил слегка напрячься. В то время как Петька с Трубецким удивленно переглянулись. А вот им говоривший явно известен, и этот факт позволял слегка расслабиться.
— Никак не могу пропустить, твое сиятельство, — пробасил дежуривший у шатра гвардеец. — Не положено. Вот адъютант государя Петра Алексеевича выйдет, разузнает, что к чему, доложит по всем правилам, тогда и сможешь передать то, что хочешь.
— Да как ты смеешь…
— Миша, успокойся. Что голосишь, словно баба на рынке? Сейчас все недоразумения утрясутся и нас допустят до государя, — второй голос также мне ни о чем не говорил, зато Трубецкой нахмурился и покосился на дверь. Репнин вскочил на ноги и, дождавшись моего позволительного кивка, выскочил из шатра, начиная говорить еще до того, как дверь опустилась, полностью закрывая проем.