Возвращенный рай

– Что мне сказать, если спросят, куда вы уехали? – поинтересовалась она.
– В Бордо навестить коллегу, с которым мы вместе учительствовали. У меня все спланировано. Я сяду на поезд, если заподозрю, что кто-то следит за мной. Потом, когда увижу, что слежки нет, вернусь. Не беспокойтесь. Постараюсь замаскироваться… чтобы меня не узнали. Вам надо лишь прикрыть меня.
– Когда вы уезжаете?
– В понедельник. Поэтому надо сегодня же сообщить всем, что я уезжаю. Мне не хочется, чтобы этот мой шаг выглядел слишком неожиданным.
Она кивнула. До понедельника оставалось еще четыре дня.
– Надеюсь, будете осторожны.
– Конечно. – Он стоял возле окна. Солнечные лучи, пробивавшиеся между полосками жалюзи, отбрасывали полоски теней на его лицо и белую рубашку с незастегнутым воротом и высвечивали темные волоски, покрывавшие кисти его рук. Ее сердце сжалось даже еще сильнее, чем прежде, как это часто происходило теперь, когда она смотрела не него: к ее страстному тяготению примешивался страх за него.
– Не знаю, что я сделаю, если с вами что-то случится, – произнесла она хриплым голосом, и это было сущей правдой.
Она увидела, что его лицо смягчилось, а маска железного контроля над собой как будто немного сдвинулась, показав живого человека за личиной полуавтомата, которым он порой представлялся. За истекшие недели случались моменты нежности и взаимного понимания, моменты, когда их близость становилась настолько реальной, чуть ли не осязаемой, а их души, казалось, сливались воедино, обнажая глубину чувств, которые они оба испытывали, особенно когда случайно вскользь прикасались друг к другу или обменивались рукопожатием. Но страстных поцелуев больше не было – со взаимного согласия они отложили их до будущих времен, которые, – и они об этом знали, – могут не наступить никогда.
– Я говорю серьезно, – продолжала она. – Я на самом деле не перенесу этого, Пол.
– Перенесете, – возразил он низким, отрешенным голосом. Только глаза выдавали его. – Если со мной что-то случится, то надо будет стать вдвойне сильной, чтобы избежать подозрений в отношении семьи.
Она сложила руки на груди. Нащупала пальцами через тонкую хлопчатобумажную ткань платья свои ребра, выступавшие как прутья в рыбацкой корзине. В последнее время она сильно похудела и знала, что это объясняется не только нехватками в питании. Главным образом это вызвано ее взвинченностью.
– Не знаю, смогу ли я, говорю искренне. Даже теперь иногда я не знаю, что делать дальше. Напряжение, похоже, непрерывно нарастает. Вместо того, чтобы привыкнуть, всякий раз, когда появляются основания для беспокойства или страха, нервное состояние захватывает меня все сильнее и сильнее.
Он слегка нахмурился.
– Вы не сломаетесь, Кэтрин. Но если вы чувствуете себя так скверно, то, может быть, мне лучше уехать отсюда навсегда.
– Нет! – живо воскликнула она. – Не надо!
– Но если вам так трудно, именно это мне и надо сделать. Все зависит от того, как вы исполните свою роль в этой комедии. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Если нервы у вас сдадут, это будет начало конца – для всех нас.
Она глубоко дышала, стараясь взять себя в руки. Но мысль об его отъезде и какая-то странная уверенность, что она его больше не увидит, – была страшнее постоянного беспокойства.
– Я справлюсь с собой, – пообещала она. – Думаю, что на деле я крепче, чем мне кажется. Я просто ужасно боюсь того, что с вами что-то может случиться.
– Подойдите ко мне, – попросил он.
Она взглянула на него почти испуганно – несмотря на силу возникших между ними чувств, привычка к сдержанности стала настолько устоявшейся, что се почти невозможно было нарушить.
– Подойдите сюда, – снова позвал он ее. Страстное желание оказаться в его объятиях преодолело всякую сдержанность. Она подошла к нему.
Он нежно привлек ее к себе, гладил ее плечи, пока не почувствовал, что нервозность и страхи уходят, потом, когда их обоих стало охватывать возбуждение, он крепче прижал се к себе. Вдыхая сладкий запах ее волос, он зарылся в них лицом, ощущая щекой их шелковистую мягкость. Нежная упругость ее грудей, плотно прижавшихся к нему, раздула в нем пламя. Он погладил ее спину, прошелся по талии, такой изящной, что, казалось, сожми он ее слегка сильнее, она без труда переломится в его руках. В ней была какая-то необыкновенная мягкость: податливые бедра, говорившие о необычайной женственности, теплота и обещание страсти – все это заставило его забыть свои благие зароки.
 
Она почти не шевелилась в его руках, изогнув шею и все плотнее прижимаясь к нему. Он нежно покрывал ее мелкими поцелуями. В возбуждении их трясло от так долго сдерживаемых страстных желаний последних недель и месяцев.
– Кэтрин – успел шепнуть он, приникнув к ее губам своими губами. Она еще теснее прижалась к нему. Рукой он нащупал ее грудь, глади ее, сжимая, нашел пуговицы, стал расстегивать их, потом запустил ладонь под платье. От полуденной жары ее кожа слегка увлажнилась, а сосочки на ощупь были твердые и надувшиеся.
Сейчас он так страстно хотел близости с нею, что готов был забыть о всех предосторожностях. Жар страсти сжигал в нем все, кроме ощущения ее близости и желания ею овладеть. Гери, его жена, которую он так обожал; дочка Беатрис; ненависть к нацистам; дело, ради которого он прибыл сюда, во Францию; опасное, но нужное задание, стоящее перед ним, – все это померкло и отошло в его сознании на задний план. Единственной реальностью для него осталась Кэтрин. Единственное значение имела лишь его необузданная страсть к ней.
Ее платье не было подпоясано ремешком. Он скользнул ладонью вниз, к ее животу и дальше – к нежному холмику между бедер. Несмотря на жаркую погоду, на ней были чулки – в этом замке дама не могла поступать иначе, – и застежка от пояса с резинками оставила заметный след на ее животе. Он погладил ее бедра, потом скользнул по мягким волоскам между ними и потихоньку начал склонять ее па кровать.
И тут неожиданно он почувствовал, как она вся одеревенела.
– Нет!
Пол слегка повернул голову, удивленно взглянув на нее. Лицо Кэтрин как-то страдальчески напряглось, и казалось: она вот-вот заплачет.