Тест Роршаха. Герман Роршах, его тест и сила видения

Когда Роршах обратился с предложением к книжному издателю, он сформулировал это так: «Это касается простого эксперимента, который — не говоря даже о его возможном теоретическом наследии — имеет широкую область применения. Он позволяет проводить не только индивидуальную диагностику профилей психологических заболеваний, но также и дифференциальную диагностику: является ли человек невротиком, психотиком или здоровым. Применительно к здоровым людям он помогает получить обширную информацию о характере и личности человека; с психически больными результаты помогают увидеть их прошлый характер, который по большей части сохраняется, скрытый психозом». Это было новым видом теста на интеллект, в котором «уровень образования человека, а также то, хорошая или плохая у него память, никогда не скрадывает истинный уровень его интеллекта». Чернильные пятна «позволяли делать выводы не только об “общем интеллекте” человека, но также о многочисленных индивидуальных психологических компонентах, которые составляют его умственные способности, предрасположенности и таланты. В этом отношении теоретическая польза особенно существенна».
«Я могу смело сказать, что эксперимент вызовет интерес, — заключил он с оттенком ложной скромности. — Я хотел бы узнать, сможете ли вы это опубликовать».
    
Глава одиннадцатая 
 Это всюду вызывает интерес и недоверие
В воскресенье, 26 октября 1919 года, веселая молодая женщина Грети Бройхли приехала навестить Германа, Ольгу и их детей в Геризау. Она была дочерью Ульриха Бройхли, бывшего начальника Роршаха, и на ней Роршах испытывал свои ранние чернильные пятна, когда работал в Мюнстерлингене в 1911 и 1912 годах, когда она была подростком. Сейчас она находилась на середине третьего десятка, помолвлена, придерживалась слишком левых убеждений, по мнению своего отца. Эксперимент с чернильными пятнами также вступал в пору зрелости.
Ранее в октябре Роршах навещал семью Бройхли в Мюнсингене и показывал Ульриху тест. «Он понял это!» Позже Роршах с восторгом заметил, что Ульрих Бройхли был одним из тех первых людей, кто «по-настоящему понял эксперимент и имел мнение по этому поводу». Когда Грети приехала в Геризау, Роршах готовился представить свой эксперимент профессиональной аудитории на лекции Швейцарского психиатрического общества, которая должна была состояться в немецком Фрайберге. Он договорился встретиться с Грети в музее Санкт-Галлена 29 октября, чтобы еще раз испытать на ней чернильные пятна. Ему не часто удавалось найти для своих экспериментов столь вдумчивого человека.
Он быстро обработал ее ответы и послал ей результаты по почте. Грети была ошеломлена. «Спасибо за ваш отчет! Я не удивлена, но потрясена, как правы вы были насчет всего, насколько я могу судить (мы все знаем, как часто психологические автопортреты бывают ошибочными)». Она особенно поразилась тому, что удалось открыть те ее стороны, «о которых знали лишь очень немногие люди, — как вы это сделали?». У нее было много вопросов о своих результатах, а также о более глубоких загадках: «Считаете ли вы, что психологические факты являются неизменной данностью, с которой людям предстоит иметь дело в течение всей жизни и принимать как есть? Остается ли человек, говоря с психологической точки зрения, одним и тем же или возможно меняться и развиваться, благодаря самопознанию и воле? Мне кажется, что мы должны быть на это способны, иначе получается, что человек — это мертвая вещь, а не живое созидающее существо».
Роршах написал теплый ответ, разъясняющий, как он пришел к своим выводам. Внимание Грети к мелким деталям выявило тенденцию к педантичности, которую женщина обычно предпочитала строго скрывать; ее многочисленные ответы Движения продемонстрировали богатое воображение, о наличии которого у себя она не знала; ощущения «пустоты и сухости», о которых она рассказала ему в своем письме, были, вероятно, следствием того, что она подавляла свое воображение, а не с пребыванием в депрессии. Она спросила, в чем разница между тем, что он называл ее «легкой аффективной адаптацией» и ее «сильной эмпатической способностью», и он объяснил, что подстраиваться под эмоции других людей — не то же самое, что эмпатия в широком смысле этого слова, то есть способность войти в чужой опыт и разделить его: «Люди с умственными недостатками тоже могут адаптировать свои чувства к другим, даже животные могут, но только умный человек с глубоким внутренним миром способен к эмпатии… При определенных обстоятельствах она может вырасти до ощущения идентичности с человеком, по отношению к которому ты испытываешь эмпатию, или к чему угодно; так, например, это происходит с великими актерами, которые многому учатся у других». Как обычно, наиболее развитую способность чувствовать он увидел в женщинах: «Эмоциональная адаптируемость в сочетании со способностью к эмпатии является в основном женским атрибутом. Результатом этой комбинации становится эмпатия, заряженная чувством». Даже более богатой комбинацией является «адаптирующаяся психика, способная также и к интроверсии, — тогда это будет звуковой отражатель, резонирующий со всем, что происходит». У Грети было это все.
На главный вопрос Грети он ответил, что психологические состояния не постоянны. «Кажется, только одну вещь невозможно изменить в себе — это то, как чья-либо интроверсия и экстраверсия взаимодействуют между собой, хотя это взаимодействие и видоизменяется с течением жизни, поскольку это — своеобразный процесс созревания. Этот процесс не заканчивается на двадцати годах, а продолжается, в особенности между тридцатью и тридцатью пятью, а потом еще раз, в районе пятидесяти». Это было незадолго до его собственного тридцать пятого дня рождения.
Он понял, что вопросы Грети имеют не только теоретическую природу: ее жениху требовалась помощь. Роршах встретился с ним в Мюнсингене 2 ноября, когда возвращался с конференции, и записал в дневнике: «Пастор Бурри, жених Грети: непритязательный, тихий, медлительный, но умный и, несмотря на всю свою медлительность, довольно бодрый». Теперь, когда Роршах сказал Грети, что люди могут измениться, она уговорила своего будущего мужа увидеться с ним для психоанализа. И после двух нервных писем Ганс Бурри, или, как любил называть его Роршах наедине, «мой компульсивный невротический священник», приступил к терапии. Роршах успокоил Бурри, который опасался стать жертвой «влияния» или «манипуляции» в процессе терапии, сказав, что это работает не так: «Анализ никогда не должен быть прямой манипуляцией, а любая непрямая манипуляция проистекает из души самого пациента. Таким образом, вы на самом деле не подвергаетесь влиянию, а раскрываете свое предназначение». Поначалу волновавшийся из-за конфликта между психоанализом и его религиозными убеждениями, Бурри понял, что Роршах уважает его взгляды, а также взгляды всех остальных, — даже когда они обсуждали секты Бинггели и Унтернарера, Бурри подметил, что Роршах никогда их ни в чем не обвинял и не высмеивал.
Роршах был приятен в общении и в роли терапевта не производил угрожающего впечатления. Но он отказывался слишком много обсуждать с Бурри в письменном виде — настоящая терапия, в отличие от разъяснений, которые он давал Грети, должна проводиться с глазу на глаз. Он сказал Бурри, опираясь на тезисы своей диссертации, чтобы тот начал записывать свои сны: «Это — техника, которую вы можете найти полезной, чтобы восстанавливать в памяти и запоминать свои сны: когда вы просыпаетесь, продолжайте лежать совершенно неподвижно, и следуйте за сном в своем сознании, вспоминая его детали. Затем незамедлительно запишите его. Носителями наших сновидений, вероятнее всего, являются кинестетические ощущения, а они немедленно прерываются настоящими нервными импульсами, как только мы начинаем физически двигаться». Методы Роршаха не были классически фрейдистскими — сессии порой проходили пять раз в неделю. Он часто прерывал пациента и начинал говорить сам, вместо того чтобы сидеть тихо и бесстрастно. После каждой сессии пастор оставался на кофе или чай, к беседе присоединялась Ольга, которую Грети благодарила в письмах за гостеприимство. Но базовые принципы были все же фрейдистскими. Разница заключалась в новом инструменте, имевшемся в распоряжении у Роршаха.