Карамело
У Гарольда Папа забывает о том, что британские туфли – это верх элегантности.
– Грязь и еще раз грязь, – говорит он по-испански, изучая скользкие кожаные подошвы, изящную строчку, вдыхая сладкий запах настоящей итальянской кожи. – Мусор, – продолжает бормотать он по-испански. – Mugre. Porquería [448]. ¡Fuchi! Папа считает своим долгом охаять товар. Он приходит в ярость, когда мы собираемся заплатить первую названную цену. – Дураки! Владельцы магазинов ждут, что вы будете торговаться.
– Сколько, мой друг? – спрашивает Папа.
– Обойдутся тебе в пятьдесят, – говорит Гарольд, уже беседующий с другим покупателем.
– Сколько? – словно не слышит.
Потный Гарольд с отвращением смотрит на него:
– Amigo, сказал же, пятьдесят баксов. Cincuenta. Cinco [449] и ноль.
Папа:
– Пятьдесят? – И он принимает свой знаменитый вид: петушиный глаз, слегка склоненная голова, словно к его шпорам привязаны лезвия и он готов к атаке в сиянии темно-зеленых перьев и кровавой пены.
– Пятьдесят долларов? За эту грязь…
Гарольд разворачивает свое двухсотсорокафунтовое тело бизнесмена и вырывает коробку из папиных рук
– Для тебя – не продается.
– Да пошел…
– Это ты пошел отсюда, Рейес. Не мешай мне. Я занят – продаю туфли.
– Двадцать пять. Даю двадцать пять.
– Я уже сказал – забудь! Эти туфли – лучше не бывает.
– Черт побери. Пошел… Сын матери… – бормочет он, а мы все уже спешим вниз по расшатанным ступенькам, отстукивая tip-tap в знак нашего поражения.
Папа – человек одержимый. Мы обращаемся к нему, но его глаза – закрученные спирали. Мы тянем его за рукав и показываем на вещи, которые хотели бы купить, – на мороженое на палочке, банданы, фломастеры. Но это бесполезно.
После того как мы обошли квартал и перетрогали связки носков – шесть пар за доллар, после того как дотянулись до холодной бутылки земляничного лимонада в ледяном кулере с кусочками льда, подобными айсбергам, – твоя рука уже занемела, когда ты наконец вылавливаешь ее, – после того как услышали проповедника, кричащего нам, чтобы мы приняли Бога, который уже грядет, но еще не добрался до Максвелл-стрит, после того как миновали дверной проем с большой, грудастой женщиной в топе с бретельками через шею и пурпурных атласных шортах, после того как проводили глазами мешки с рубиново-красными грейпфрутами, пластиковую Венеру Милосскую, цветок герани в жестянке из-под кофе, мы возвращаемся обратно, мы вернемся обратно, мы должны вернуться обратно. Мы должны? Должны! Ужасно во второй раз взбираться по ступеням с алюминиевыми полосками.
Мама просит ключи от машины.
Унижая его в третий раз.
Когда мы доходим до магазина Гарольда, Бабуля останавливается на первой ступеньке и говорит:
– Я здесь подожду.
– Сколько? – спрашивает Папа Гарольда еще раз, будто впервые.
– Сорок пять, – фыркает Гарольд, – по цене грязи.
– Тридцать! – говорит Папа.
– Сорок! Я сам за них столько заплатил.
– Тридцать пять!
– Сказал сорок, и выметайся отсюда, слышал меня?
Папа платит, бормоча про себя:
– Грязь, грязь, за эту грязь.
Гарольд засовывает купюры в карман рубашки и машет руками, словно говоря: «Ты меня достал, исчезни». И оба они ужасно сердиты, весь день разбиты. Оба в ярости и полны отвращения.
И оба торжествуют!
* Taquitos de [450]«пайн-соль».
Папина любимая taquería расположена на Холстед-стрит, в нескольких кварталах к югу от «Настоящих хот-догов Джима», и называется она «Ла Милагросса». Папа любит рассказывать историю о том, как он впервые привел туда Маму. Они тогда были молодоженами. На Маму это заведение не произвело особого впечатления.
Голодная толпа стоит у жирного металлического прилавка и размахивает пластиковыми номерками перед продавцами, раздающими заказы под неоновой Девой Гваделупской и пыльной головой быка со стеклянными глазами. Спиралевидные липучки от мух свисают с потолка подобно лентам на детском празднике, непрекращающееся жужжание этих насекомых заставляет посетителей вздрагивать.
– Как ты мог привести меня сюда? Это место похоже на помойку, – говорит Мама.
– А это и есть помойка, – говорит Папа. – И потому tacos здесь хорошие.
– Неужели ты думаешь, что я смогу есть здесь? – спрашивает Мама, глядя на опилки на полу за мясным прилавком. – Похоже, здесь полно жуков и мышей.
– Их полно и в нашем доме, но мы же едим там, верно?
На это Мама не находит что ответить. Это правда. Они живут в единственном месте, что могут себе позволить, и квартирная плата там невысока, а фауна обильна. Мама старается не смотреть на стыки между полом и стенами. Она заказывает себе chile relleno taco [451] и taco de cabeza [452]. Папа просит принести три тако с мозгами и два с языком и рисовый напиток.
В тот момент, что им приносят еду, словно по сигналу, появляется человек с вездесущими шваброй и ведром† и начинает мыть все с «пайн-солем». Швабра такая липкая, словно не успела высохнуть, а запах «пайн-соля» так силен, что мы непроизвольно моргаем. Этот запах, печальный запах суббот по утрам, коридоров, что ты делишь с другими жильцами, домов престарелых, домашних питомцев или людей, пострадавших в катастрофах, бедняков, которым не во что облачиться, кроме гордости. Может, мы и бедные, но живем в чистоте, говорит этот запах. Может, мы и бедные. Не стыдно быть pobre, но… уж очень тяжко.
† Даже Берналь Диас дель Кастилло, один из пехотинцев Эрнана Кортеса, пишет в своей удивительно подробной хронике об одержимости мексиканцев чистотой. И это справедливо даже в наши дни. Стоит только прилететь в аэропорт Мехико и выйти из самолета в зону прибытия, и вашим первым знакомством с мексиканской культурой станет необходимость уворачиваться от кого-либо, яростно орудующего шваброй. Особенно если дело происходит посреди дня. ¡CUIDADO! ОСТОРОЖНО! предупреждает желтый пластиковый знак, изображающий падающего на спину человека.
60
Когда на крыше твоего дома сидит слон– Он звонит из Техаса, – говорю я, передавая телефон Маме. – Это Папа.