Карамело

– Эй ты, – сказал Нарсисо женщине, купающей ребенка в цинковой жестянке во дворе, женщине гораздо старше его, к которой стоило бы отнестись с бо2льшим уважением, вот только ее бедность заставляла его чувствовать свое превосходство над ней. – Скажи, где я могу найти прачку Фину?
– В задней части дома, маленький господин. Ándele [196]. Да. Туда, вверх по лестнице. Туда, откуда шум. Да. Сразу входите. Они не услышат, как вы стучите.
Как только Нарсисо вошел в дверь, ¡zas! мимо его головы просвистела миска и разлетелась на множество молочно-глиняных черепков.
– ¡Ay, escuincles [197]! – сказала Тетушка Фина с отвращением и смирением одновременно. Она приступила к Нарсисо с пеленкой. – Прошу прощения. И что они только с вами сделали. Но вы же знаете, каковы дети, правда? Соледад! Куда подевалась эта девчонка? Соледад!
Если бы это было кино, то здесь прозвучал бы некий обрывок мелодии, что-нибудь романтическое, и нежное, и невинное, сыгранное на пианино, возможно из «Вальса без названия».
Вошла Соледад через дверь с цветастой занавеской, ее волосы были только что причесаны мокрой щеткой. Она была завернута в свою caramelo rebozo, словно курсант военного училища в Чапультепеке в мексиканский флаг. Похожие на волчат кузены-кузины захихикали.
– Да не стой столбом, Соледад! Посмотри на этого pobre [198]. Помоги мне привести его в порядок. Наши извинения, маленький господин, простите нас. Я стараюсь изо всех сил. Но иногда всех стараний матери недостаточно, правильно я говорю?
Соледад вытерла Нарсисо своей caramelo rebozo, проводя ею по его прекрасному лицу так нежно и осторожно, словно перед ней было личико статуи Святого Младенца Аточи из церкви на углу. Она бы омыла его своими слезами и вытерла своими волосами, попроси он об этом.
– Премного благодарен, моя королева.
– ¡Papá!
– ?
– Простите. Я, конечно же, хотела сказать pá-pa.
– Картошка?
– Это… моя любимая еда.
– Картошка?
– Да.
Ей было неловко оттого, что ей неловко. Дом дрожал от шума, бурлил неприятными запахами, а тут, о! такой элегантный молодой человек!
Молодой человек? Но они же кузен и кузина. Точнее, дальние родственники. Они в таком же родстве, что, полагаю, и лама с верблюдом. В их внешности было нечто, свойственное всем Рейесам, но их род много лет тому назад разделился на две разные ветви. Такие разные, что они не знали, что они familia [199]. Ведь Рейес очень распространенная фамилия. И Нарсисо, гордый и тщеславный, считавший себя хорошо образованным человеком, даже не подозревал, что Тетушка Фина и ее волчата тоже Рейесы.
Совсем как в хорошей fotonovela или telenovela.
Не зная, что делать дальше, Соледад просто стояла и жевала бахрому своей rebozo. О, если бы только была жива ее мать. Она бы научила ее разговаривать с помощью этой rebozo. Например, если женщина, набирая воду из фонтана, опускает в воду бахрому, это значит «Я думаю о тебе». Если же она, собрав rebozo в подобие корзины, идет перед тем, кого любит, и вроде как случайно дает содержимому, скажем апельсину или стеблю сахарного тростника, выпасть на землю, то хочет тем самым сказать: «Да, я признаю тебя своим novio [200]». Если же женщина позволяет мужчине взяться за левый конец rebozo, она дает ему знать, что готова убежать с ним. Если, как это принято в некоторых местах в Мексике, она перебрасывает оба конца rebozo за спину, повязав ее на голову, то сообщает миру: «Я вдова». Если же роняет ее к своим ногам, это переводится как: «Я женщина с улицы, и за мою любовь надо платить». Если же концы rebozo завязаны, читай: «Я хочу выйти замуж». А когда она выходит замуж и ее мать покрывает голову бледно-синей rebozo, она тем самым утверждает: «Моя дочь девственница, клянусь». Если же так от ее имени делает ее подруга, это следует понимать как: «Товар невостребован, ну кто бы мог подумать?» В преклонном же возрасте она может наставлять дочь: «Не забудь, когда я умру и мое тело завернут в мои rebozos, то сверху должна быть синяя шаль, а снизу черная, потому что так положено, моя девочка». Но кто мог разъяснить Соледад язык rebozo?
Да никто.
Не было никого, кто мог бы направить ее.
«Какая забавная девчушка!» – не мог не подумать Нарсисо. Но она была еще и очаровательной, хотя, может, это казалось ему потому, что она не смотрела ему в глаза, ведь есть особое, пусть даже напрасное очарование в знании о том, что некто обладает властью над кем-то другим.
– Сэр, принесите нам вашу форму, и мы вернем ее вам чистой и выглаженной. Клянусь вам. И сделаем это бесплатно, просто принесите ее, – сказала Тетушка.
А затем последовали многие извинения, и заискивания, и благословения, потому что испанский язык очень церемонен и подразумевает сто одну формальность, и они все такие мудреные и замысловатые, как бахрома по краям rebozo. Ушла, как показалось Нарсисо, целая вечность на то, чтобы убедить Тетушку Фину в том, что с ним все в порядке, что нет, костюм не испорчен, что немного молока хорошо для шерсти, что он пришел лишь затем, чтобы отдать деньги, и теперь должен удалиться, спасибо.
– Пожалуйста, будьте так добры принять наши извинения за причиненное неудобство.
– В этом нет нужды.
– Умоляю, будьте так добры и простите нас.
– Вы же не нарочно.
– Мы навек благодарны вам. Наш скромный дом – ваш дом. Мы здесь для того, чтобы угождать вам.
– Тысячу раз спасибо.
И так далее, и так далее. Слово за слово, Нарсисо Рейес наконец получил возможность уйти. И все это время Соледад молча впитывала в себя его элегантность, церемонность и хорошие манеры. Он уже вышел во двор и спускался по лестнице и навсегда уходил из ее жизни, когда Соледад вдруг осознала это. Наша судьба предопределена, но иногда мы должны немного помочь ей.
– Подождите! – Слово слетело с губ помимо ее воли. Неужели она действительно сказала это? И Нарсисо остановился, подчинившись ее команде. И стал ждать.
И в этот благоприятный момент Соледад сделала то, в чем достигла совершенства и что умела делать с неистовством. Она разревелась. И направленный в цель койотий вой пронзил самое сердце Нарсисо.
– Что такое? В чем дело? Кто тебя обидел, моя маленькая королева? Скажи мне.