Белая нить
Зелен лист, не всегда. В ином случае выродков не существовало бы. Да и проблем с ними тоже.
Они отражали две чистые силы, их хитросплетения. Жаль, цену за мощь платили высокую. Чем старше становился вырожденец, тем свирепее в нём разгоралась борьба сущностей.
Силы Тофоса давили силы Умбры, силы Умбры давили силы Тофоса. Клинки их противостояний иссекали сознания выродков. Испещряли их разумы в пыль удар за ударом и подталкивали к падению на дно безумия. Растерзанные и изломанные, к двадцати, может, к двадцати пяти годам они превращались едва ли не в хищников, уже не способных отличить друга от врага.
В идеальные орудия убийства, которым, как показал печальный опыт, никто не ровня.
Свихнувшемуся вырожденцу не нужны подоплёки, чтобы отнять чужую жизнь.
А лимнады, соседи дриад, недавно прислали письмо в Барклей — сообщили, что лицезрели ламию-граяду. Граяду!
Перед внутренним оком Олеандра с кристальной ясностью развернулась картина, как Спирея выгибается, пронзённая грозовой стрелой. Как её охватывает пламя, изжигая крики и мольбы. И он прильнул к стволу; разум отказывался принимать воображенное за правду.
— Боги!
Поход в лекарни вымел из тела крупицы сил, которые питали тело. Чтобы сдвинуться с места, казалось, потребовалась вечность. Но потом Олеандр ускорил шаг, раскачивая подвесной мост.
К родной хижине он ступал уже твёрдо.
Их с отцом обитель занимала два яруса: второй и третий. Она овивала дерево, пронзенная стволом и увенчанная толстым и распластанным, словно разомлевшим от жары, рыжим бутоном. Он красовался на ветвях. Но раскрываясь поутру, затмевал их, ощериваясь тычинками.
В иные вечера Олеандр любовался цветком, не раз отрисовывал его, устроившись в тени крон. А ныне лишь бегло оценил. Невидимые ветра дули в спину, заталкивая его в укрытие.
Он не вошёл — ввалился в хижину. И упал на рулоны с шелками, сваленные в углу. Череда покалываний пробежала по телу, разгоняя кровь. Он был дома, в стенах трапезной, окутанных тишиной.
Как ускакал его отец невесть куда, так и вымерла их обитель. Не тянуло с веранды курительными благовониями, не слышались шелест книжных страниц и редкие покашливания.
Но что хуже — бразды правления пали в клешни Аспарагуса.
Олеандр кожей ощутил чужой взгляд. Острый и колючий, изучивший его от макушки до пят столь же цепко и пристально, сколь лекарь оглядывает захворавшего с неведомым недугом.
— Явился, — растревожил безмолвие до боли знакомый голос. Фрезия? — Могу я спросить, где тебя носило?
Он приподнялся на локтях. Открыл сперва правое веко, потом левое. И надежды на неполадки со слухом рассыпались пеплом. У ствола, устроившись на подушке с золотыми кисточками, восседала его суженая.
— Дозволь и мне тогда спросить, — выдавил Олеандр, размышляя, не отдаться ли на растерзание хинам, пока невеста, чего доброго, не довела его до греха. — Кто впустил тебя в дом владыки?
— Вы дверь не заперли, — с запинкой отозвалась Фрезия. — И я решила… Я просто хотела…
— Застать меня врасплох? — догадался Олеандр.
Мрачная тень залегла под глазами Фрезии. Как ни странно, они засверкали ярче, будто к ним поднесли подожжённую ветвь. У Олеандра вспотели ладони, а губы, напротив, пересохли.
Дурной знак!
— Прошу, больше не заходи без спросу в дом владыки, — выдохнул он. — Во-первых, это неправильно. Во-вторых, ты можешь попасться стражникам. Оно тебе надо? Доложат твоему отцу, и он тебя… Хорошо, если просто в хижине на месяцок-другой запрёт.
— Я не настолько глупа, Олеандр, — Фрез фыркнула и надула губы. — Я не попадусь.
— Может быть. И тем не менее…
Он поднялся с шелков и подковылял к чану с водицей.
Трапезную окутывал полумрак. Из вороха златоцветов, прилипших к потолку и стволу, тьму разгоняли лишь два. Золотые отблески рассыпались по воде, уползали в её глубины, подсвечивая плавающие лепестки — будто лодки по озерцу плавали в полночном свету. Едва ли Олеандр сумел бы сказать, сколь долго простоял, опираясь на чан и пялясь на свое усталое отражение. Просто в какой-то миг в уши вторгся скрип половиц, голова снова заработала.
— Где ты был? — И колесики разума завертелись, переваривая слышимое. — Зачем шею перемотал?
Расти у Фрезии вместо волос ядовитые змеи, спина Олеандра уже послужила бы им мишенью.
— Не за тем, о чём ты подумала.
Он зачерпнул водицы. И холодные струйки, коснувшись лица, расползлись по коже, смывая усталость. Он выдохнул и обернулся. Моргнул раз, второй. И наконец рассмотрел суженую.
Она стояла у низкого, оцепленного подушками, столика и глядела на Олеандра тяжело, исподлобья. Её рыжие волосы горели огнём. Заплетённые в два колоска, толстые косицы пристроились на оголённых плечах. Расширившиеся зрачки поглотили сирень глаз, украшающих маленькое личико-сердце.
Невольно Олеандр сравнил Фрезию и Эсфирь. Сравнил чувства, которые вызывали у него две такие разные девушки. Красотой первая с лихвой затмевала вторую, похожую на воплощение ночного кошмара.
Но Фрез не будоражила воображение. Олеандр знал её от и до, мог фразы за неё заканчивать и предсказывать поведение. Эсфирь же он совсем не знал, но она порождала море вопросов. Окутанная туманом загадочности, так и просила её разгадать — будто вызов бросала.
— Молчишь? — голос Фрезии сочился отравой. Щеки раскраснелись, будто ветром обожжённые. — Ты возвратился под утро, и я…
— Рассудила, что я с кем-то греху предавался? — докончил Олеандр. — Мне ведь больше заняться нечем.
Мгновение они хранили молчание, разделенные пропастью значительного непонимания.
— Не хочешь по-хорошему, значит? — Фрез наморщила нос, словно под боком свалили гниль.
— Я не забавлялся с дриадами.
— Лилия и Сумах тоже вернулись по утро…
— И?..
— …и ежели ты не сознаешься, — выкрикнула Фрезия едко, не слишком заботясь о тяжести брошенных слов, — все узнают, кем была твоя мать. Распутной девкой! Блудницей! Шлюхой, которая…
Она перешла черту. Покусилась на святое, и Олеандр не выдержал. Вытолкал её за дверь и задвинул щеколду.
***
Возможно, есть в мире существа, несовместимые друг с другом от рождения. Казалось бы, Олеандр и Фрезия во многом схожи. Излишне порывистые, но уязвимые. Излишне напористые, а на деле неуверенные в себе и своих силах. Казалось бы, они чуть ли не слиться должны в единое целое.
Да вот беда — глядят в разные стороны.
Отец же всегда твердил Олеандру, что схожесть нравов вторична. Сравнивал жизнь и быт с Фрез с ураганом. Внушал, что брак с ней — непоправимая ошибка, жертва разумом в угоду чувствам.