Белая нить
Один шкаф, облепленный ракушками, высился в углу — за дверцами хранился посох рек и озёр, ещё в незапамятные времена подаренный дриадам наядами. Ряд книжных полок примыкал ко второму шкафу, пониже, со множеством квадратных отсеков. Внутри каждого, томясь в пухлых сосудах, хранились целебные настойки и отвары. Олеандр расставлял их впопыхах, не слишком заботясь о какой-либо упорядоченности. Но точно знал, где и что стоит.
Наградил его Тофос ценным благом — совершенной памятью. Желая запомнить что-то, он мог отпечатать видимую картину в уме и такой себе слепок в уголке сознания откладывал.
— Сколько я пре… — Словосочетание «предавался сну» отразило бы смысл пережитого неверно. Олеандр исправился: — Беспамятствовал?
— Отравились вы поутру, — по-деловому сухо ответил Аспарагус. — Уже стемнело.
Точно. Свет, заливший покои, путал. Низкое и грузное, за окном висело синюшное небо.
— Так, — скорость мышления донимала — Олеандр привык соображать быстрее, — когда… — Руку дёрнуло болью, и он прикусил язык. Зажмурился, терпя ворох покалываний, разбежавшихся по телу. — Что за напасть?
— Тени пережитого, — казалось бы, повествуя о погоде, произнес Аспарагус, — вас разум подводит?
Одному Тофосу известно, скольких усилий Олеандру стоило безмолвие. Его так и подмывало швырнуть в дедова приспешника чем-нибудь грузным — цветочным горшком, например.
— Сын Цитрина распознал в бутылке яд ламии, — между тем произнес архихранитель, видимо, почуяв дыхание смерти. — Право, вам надлежит поблагодарить его. Выжимка из итанга сослужила вам добрую службу. В противном случае, боюсь, мы с вами не беседовали бы.
— Ради такого и умереть не жалко, — проворчал Олеандр и добавил: — Ламия. И как её отрава очутилась в бутылке?
— Немудрёное деяние, — чуть помедлив, откликнулся Аспарагус. — Зелен лист, некто подмешал её туда.
— Не беси меня, Аспарагус!
— О чём вы жаждете выведать? — резко спросил тот, поглаживая усы большим пальцем. — Деяние немудрёное — истинно. Отец ваш ускакал, обитель его два дня хозяина не видывала. Стража начеку, но… В самом деле, наследник, отраву могли еще на розливе подмешать.
— Не два дня, — поправил Олеандр, осмысливая услышанное. — День. Одну ночь я провел у себя и…
— Повторюсь, — прилетело сбоку, — яд могли подмешать на розливе, поди разбери нынче, когда доставили бутыль. Недавно? Иль ожидала она вас на полке, положим, пять рассветов?
Действительно. Да и кто из дриад сознается теперь, что жаждал отравить наследника клана?
Аспарагус прицокнул языком. Ладонь его скрылась, вызволяя из-за складок камзола два темно-алых листа:
— Прошу.
— Аурелиусы! — Сердце Олеандра подскочило, забилось у горла. Он вспыхнул и сел, следя за приглашениями на казнь, которые перекочевали к пледу. — Рехнулся? Убери немедленно!
— Один я отыскал в кармане у Спиреи, — прозвучало следом. — Другой — в бутылке с нектаром.
— Что?!
Потрясение жгучим комом засело в груди. Мгновение Олеандр глядел на аурелиусы столь цепко и пристально, будто они мечом палача обернулись, который завис над шеей. Судные листы, чудилось, выжигали на простынях дыры, сочась и переливаясь оттенками алого, как пятна крови на месте злодеяния.
Выходит, гибель Спиреи — не воля невезения? Выходит, жертвой вырожденца она пала неслучайно? Кто-то и правда её заказал? А еще наследника клана дриад попытался отравить? Серьезно?
У Олеандра голова пошла кругом. Дрожащей рукой он подхватил аурелиусы. Всегда он размышлял, каково это — держать их и сознавать, что скоро лепестки жизни опадут. Как вызналось, не шибко страшно. Хотя, наверное, не стоило сравнивать, ведь участь Спиреи его миновала. А покуситель вдобавок всё извратил: сперва вредил, потом листы подсовывал.
В Эпоху Стальных Шипов провинившиеся сначала об аурелиусы обжигались, а затем уж голов лишались.
— Пф-ф, — Олеандр собрался с духом и осторожно развернул послания.
Почерк у покусителя был недурственный — равняться можно. Не столь изящный, сколь у океанид, но тоже ладный.
«Мудрецы толкуют, ежели жить по убеждения «око за око», мир ослепнет. Вздор! По моему разумению, слова эти, воплощаясь, рождают справедливость, коя разливается рекой.
А. — правитель клана дриад».
Вот и всё, что он удосужился написать. Чёрные слова отчетливо выделялись на алой бумаге. Правда, на одной слегка расплылись, словно рыдая — томление в бутылке не пошло им на пользу.
Проклятие! Олеандр откинул аурелиусы, и они, покачнувшись, соскользнули с ложа и ниспали на ковер.
Око за око. Справедливость. Письма пованивали местью, намекая, что он и Спирея за что-то поплатились. Но в чем они провинились, Боги? Перед кем? А главное, ужель кара их настигла за схожее деяние?
Неспроста ведь судные листы — близнецы!
— Это намёк на отца? — Взор так и падал на треклятые подписи, и Олеандр смежил веки. — На кой это ничтожество владыкой-то подписалось? Это ведь дриад, верно? Возможно, Стальной. Во-первых: аурелиусы. Во-вторых: он неплохо меня знает, потому как…
— Нектар — ведаю, — докончил Аспарагус. — Нектар из ягод тиалия. Отец ваш его не вкушает. И все же я посоветовал бы вам не торопиться с выводами. Прошу, дозвольте мне выяснить…
— Ну уж нет! — Олеандр в сердцах долбанул кулаком по ложу. — Я из-под земли этого гада достану!
— Скорее уж, себя закопаете, — бросил архихранитель. — Будьте любезны, не вмешивайтесь.
— Не указывай мне!
— Самодовольный юнец! — рявкнул Аспарагус, вскочив и напоминая змею перед броском даже больше, чем Рубин. — Полагаете, я с вами шутки шучу?! Ваш отец поручил мне заботу о вас, а вы!..
— Почему ты смолчал о судном листе?! — не остался в долгу Олеандр. — Сокрыть чёрное дело решил?!
— Боги!
На миг архихранитель скрылся за стволом древа, пронзавшим пол и потолок комнаты, а возвратился в сопровождении. Двухъярусный столик на колесиках, подогнанный его пинком, прикатился и уперся в ложе. Тут покоились и жевательные корешки, и три вида салатов, приправленных маслом, и засахаренные ломтики плодов — красивые такие, залитые сиропом, чуть ли не мозаикой выложенные на блюдце.
Призывное урчание пронеслось по покоям. Олеандр ойкнул и обнял живот, силясь подавить постыдные звуки. Да какой там! Есть он хотел до одури. Но не смел касаться пищи, с подозрением косясь на неё.
— Не заблуждайтесь на мой счёт, — голос Аспарагуса сквозил холодом. — Смерть ваша меня не возрадует…
Олеандр буркнул что-то невразумительное. Кряхтя, спустил ноги с ложа и принялся за трапезу. А пока набивал рот, следил за расстелившимся по ковру подолом плаща, который полз к окну за хозяином.