Цена моих грез

– Один звонок и… – ее лицо становится фарфоровой маской. – Впрочем, это даже лучше для мальчика. Семья появится.
Даша молча села и пододвинула к себе чашку с чаем.
– Хорошая девочка, – похвалил я и залил горечь, что поселилась во мне, горечью кофе.
– А вот ты плохой мальчик, – огрызнулась она, мучая бедный бекон вилкой.
О, ты не представляешь, насколько я плохой.
– У моей игрушки, оказывается, острый язычок. Однако ты его используешь совсем не по назначению.
Снежинка как–то резко разрезала яичницу, что металл ножа прошелся с визгом по поверхностью тарелки, поморщилась от режущего слух звука и сжала в пальцах столовые приборы.
– И что за особое назначение у моего… – она на миг стиснула зубы, будто бы сдерживаясь, – языка? Просвяти меня.
– Для меня желание дамы – закон, – с веселой улыбкой сказал я, приводя в уме предположения насчет ее реакции. – Прямое назначение – быть на моем члене.
Дарья, только отправившая в рот кусок ветчины, закашлялась с огромными испуганными глазами смотря на меня.
– Ага, я гадок и омерзителен, – рассмеялся я, не имея сил оторвать от ее ошарашенного личика взгляд.
Она покраснела, сильнее обозначились вены на руках, пальцы которых она сжала до побеления кожи.
Мне нравится играть с ней: дергать за ниточки и смотреть, как она танцует с ненавистью. Любить всегда трудно, ненавидеть проще, для этого не нужны причины.
– Если не хочешь попробовать то, о чем я говорил, ешь, – уже без тени улыбки произнес я.
Даша опустила голову, пряча от меня свою слабость – слезы.
    
ГЛАВА 9. ДАРЬЯ. ДАЛЬШЕ БУДЕТ ЛЕГЧЕ. ОБЕЩАЮ
Возраст исчисляется душевными шрамами.
(с) Кларисса Пинкола Эстес
Чем измеряется ненависть и боль? Каков их предел? Сколько может вынести обычный человек? До какого предела можно ненавидеть?
Эти вопросы без ответа убивали, как и все то, что творилось в моей жизни. Будто бы так размеренная жизнь оказалась декорациями к одной лишь сцене, а не ко всему представлению. Помощники все убрали и заменили новыми. Сотканными из ярости и желания сломать меня.
– Чаю налить? – совершенно спокойно, будто бы не насиловал меня несколько минут назад и будто бы не говорил мне омерзительных слов, спрашивает он. Он – это псих, мой дьявол и демон.
Все, что происходит не по согласию души, – насилие.
– Не люблю соленый чай, – сказала, а из глаз снова слезы в чашку.
– Соль можно перебить сахаром. Есть еще мед, конфитюр, варенье.
– Но лучше всего просто сполоснуть чашку и вовсе из нее не пить, – и я не о чае вовсе. Я не смирюсь. Не подчинюсь. Я не сдамся. Не скрою эту соль с горечью пополам сахаром.
Стерла слезы с лица и с вызовом подняла на Левича глаза.
– Твое право, – пожал плечами зверь. – Однако твой путь – путь слабаков. Самый легкий.
Я не ответила, просто продолжила есть. Точнее, пытаться в себя что–то засунуть, потому что есть вообще не хотелось. Однако я понимала, что вчера и так пропустила обед и ужин, а на завтрак перекусывала лишь вафлями и литром кофе.
Дальнейшая трапеза прошла в полном молчании. Я глотала слова, которые вслух сказать опасно, вместе с яичницей, а Павел… А черт его знает. Мне даже страшно представить, о чем думал он. Вряд ли о чем–нибудь хорошем – мерзавцы не умеют.
– Одевайся, – коротко бросил псих, едва я закончила завтракать и бездумно ковырялась вилкой по полупустой тарелке.
– Зачем? – я подняла на него глаза. – Меня устраивает моя одежда.
Хозяин особняка тяжело вздохнул воздух, посмотрел на меня так, что захотелось помолиться. Как минимум о том, чтобы боженька простил и помиловал.
– Я должен тебе отчитываться? – отрывисто выплюнул он, поднимаясь и бросая на стол салфетку. – Я приказываю – ты подчиняешься. Будь готова через полчаса.
– Хозяин решил выгулять игрушку? – не скрывая злости и раздражения поинтересовалась.
– Конечно, – мужчина ухмыльнулся. – Ей же надо хвастаться. А теперь время пошло. Иди.
Мне захотелось расцарапать ему холеное лицо. Впиться в него ногтями и… И еще кричать. Громко, что есть силы. Что я свободная. Что я человек.
Я, вопреки его приказу, продолжала сидеть на стуле и смотрела куда угодно, но не на замершего “хозяина”. А едва краем глаза заметила его приближение, то очень сожалела. Мне кажется, или я сама себе рою могилу?
– Дай угадаю, – сильные пальцы вновь стиснули подбородок, вынуждая смотреть на него, запрокинув голову. – Я тебе неприятен?
Ненависть через канат нашего взгляда снизу вверх идет. Мечтаю отравить тебя ненавистью к себе.
Шторм его глаз вглядывается в опасный штиль моих.
– Я тебя бесконечно ненавижу, – почти выплюнула.
Он неожиданно улыбнулся. И от этой улыбки страшнее, чем от удара. Чем от любого другого поступка. Но он лишь криво улыбнулся, пока в глазах уже льды.
Вдруг он отпустил мое лицо и взял со стола нож. Я оторопела от еще большего страха. Сейчас он меня убьет и все. Все мои мечты и планы исчезнут, как сны тают по наступлению утра.
Я уже зажмурилась, даже с жизнью прощалась, с Данькой и… Как Левич сунул в мою ладонь нож – обычный, столовый.
– Держи, – он сам заставил захватить пальцами рукоять. – Докажи, что ненавидишь.
Распахнула глаза, ошарашенно посмотрела на спокойное, как всегда, каменное лицо мужчины, беспомощно вздохнула ставший вязким кислород. Отравленный его дыханием и запахом его парфюма – горной свежести и иллюзии свободы. Даже руку не подняла – я ведь знаю, что не смогу. Я не имею права отнимать жизнь, пускай и у такого ублюдка, как и он. Лишь смотрела в шторм его глазах, словно лань, что застыла, увидев свою погибель.
– Сделай удар, Снежинка. Всего лишь один раз проткни плоть, дальше будет легче. Обещаю.
Я качала головой с солью слез на губах. Нет. Нет. Нет.
– Кстати, – Павел равнодушно посмотрел на затупленный конец ножа, – этим ножом больнее всего убивать. Но не слаще ли от этого месть? – провел пальцем по острию и, склонившись, выдохнул почти в губы: – Жестокая смерть для мерзавца.
И я не успела ничего предпринять, как похититель сжал мое запястье руки с ножом и направил на свою грудь, слегка надавил. Прямо туда, где должно у людей биться сердце. А у зверя… Не знаю, есть ли.
– Я тебе даже помогу, – и улыбка эта – кривая, уродующая лицо, но открывающая душу. Совсем чуть–чуть, но я успеваю скользнуть внутрь своей догадкой. Потому что такими люди не становятся. Такими их делают, как неприятно осознавать, другие люди.