Цена моих грез
– Детка, твоего личного пространство теперь не существует. Есть только мое, – язвлю, а сам безумно рад. Ненавижу пьянь. И, если бы она была выпившей, то высадил бы сразу в лесу, даже не задумываясь. Остался бы без солнца вновь в своей бездне, полной демонов и чертей, но только не с разбега в сети ада.
– Не порть мне настроение, Паша, – помахала она рукой, отворачиваясь к окну.
Твою мать! Внутренности одними словами вытаскивает наружу, топчет мне нервы, целует, чтобы вновь нанести увечья эмоциями.
В далекие времена опиум использовали как обезболивающее, даже зная его разрушительные свойства. И вот Даша мой опиум. Я отравляю себя ею, чтобы жить в полную силу, не ощущая тяжести прошлого. И плевать, что умираю от нее.
Так, наверное, думают наркоманы, ныряя в омут с головой.
Оставшийся путь до студии Малеева мы проделали в тишине, что навечно приклеилась ко мне. Сколько себя помню, она была со мной. Моей госпожой и моей пленительницей – я не мог выбраться из ее холодных тонких пальцев с нанизанными на ним перстнями: одиночеством, бешенством, яростью, болью… А теперь и страстью. Для них не нужны звуки, чтобы проснуться. Эти чувства тоже в плену у тишины и подчиняются только ей.
Дарья все время смотрела в окно, словно пытаясь выглядеть у мира свободу. А я не хотел ее делить даже с этим суррогатом грез. Смотрел на нее и впитывал образ невинный до скрежета зубов, смотрел не имея возможности дотронуться, прижать так, чтоб ребра захрустели и чтоб кожа к коже. Не мог, мать его, потому что как в глаза посмотрит – так потом презрение к себе. Гадливость на собственную ущербность, что… Что даже ее принуждаю, как принуждаю судьбу мне жизнь менять.
– “МалеевСтуди”, – потрясенно прошептала девочка, подаваясь еще ближе к окну машины, чтобы полностью разглядеть многоэтажное здание из стекла и бетона. Потом резко повернулась ко мне, а в глазах ее восхищение такое, трепет, который даже при виде меня не угас, теплился огоньком путеводным дальше. – Господи… Черт!
И шепчет, словно действительно не верит, что здесь оказалась. И эмоции эти я выгрызаю с особым удовольствием – она ведь счастлива только от этого. От того, что оказалась настолько близко к этому месту.
А едва нам ворота открыли, и Гена уже рулил по территории киностудии, Даша вообще начала щипать себя за запястье.
Этот наивный жест отчего–то во мне вызвал улыбку. Которую она стерла своим глазищами, в которых вновь был страх. Она дарила счастье и по мановению руки забирала его с тройными процентами. За неимением души вместе с костями мне плоть рвала, чтобы себе забрать в оплату. Перед ней я снова нищий. Нечем больше платить, кроме как собой. И ее в ответ начал задевать, рисовать на ней шрамами от слов. Злость однозначно лучше.
– Веди себя приличнее. Кукла должна подчеркивать статус хозяина, а не позорить его.
ГЛАВА 11. ДАРЬЯ. МЕЧТА В КРЕДИТВсе мы играем те роли, которые обязаны играть, чтобы выжить.
(с) Орсон Скотт Кард
Исполнение заветной мечты и дикий страх – коктейль моей жизни поражал оттенками горечи.
Я, увидев киностудию, поняла, что не могу так. Играться, обманывать по–настоящему. Чисто морально не могу. Сложно невероятно заглушать в себе неприязнь к тому, кто играется с чужими судьбами и грезами. Кто может просто так подарить тебе звезду с неба, а потом отобрать и презент и тебя саму – в откуп. И неправильно это, даже если на кону стоит мое будущее, убивать те крохи человеческого, что остались еще в Левиче.
Сегодня мечта всей моей жизни отдавалась во мне гнилью. Потому что даже у щедрости есть цена, и она может стать запредельно высокой. Мечта в кредит. Страшно.
– Веди себя приличнее. Кукла должна подчеркивать статус хозяина, а не позорить его.
Краска залила лицо. Стыдно стало за то, что обнажила чувства. За то, что дала подсмотреть, как он за завтраком.
– Прости, – опустила глаза, но вовсе не в смирении. Вдруг искрами ненависти его убью? – Но кукла у тебя с грязной, а не голубой, кровью. Прошу учесть.
– Кто видит твою кровь за дорогой мишурой? – усмехнувшись, дьявол в человеческой оболочке жестом указал мою одежду.
– Мне раздеться? Чтобы было видно? – сказала прежде, чем подумала. Вспыхнула и решила помолчать. Все равно пока моя судьба в его власти. Пока он дергает за ниточки и рисует мою жизнь.
– Могу устроить, – с тьмой в глазах пообещал мужчина.
Меня передернуло. Но в ответ ничего не сказала, чтобы не усугублять ситуацию еще больше. Да и водитель припарковался уже и ожидал, когда мы выйдем, закончив далекую от светских тем беседу.
Дверцу открывал мне сам Левич, который вышел быстрее, чем я успела за ручку взяться. Распахнул и подал руку, но я проигнорировала и вышла сама. Павел тяжело вдохнул воздух и… И ничего не сказав, торопливо направился в сторону больших стеклянных дверей студии, будто бы не замечая тот факт, что на высоких каблуках сапожек подстроиться под его резкие шаги нереально. Точно упаду и себе шею сломаю. Потому я пошла не спеша, все равно это меня он как бы хочет впихнуть в главную роль. Причин столь щедрого действа я не видела, но решила не вникать. Может, в моей ситуации подходит пословица “меньше знаешь – крепче спишь”?
Была права с тем, что без меня Левич никуда не пойдет – он ожидал в холле, рядом со стойкой, где восседала миловидная девушка, поглядывая на часы. Едва увидел меня, то чуть не исполосовал взглядом. К счастью, только в грезах, потому что в реальности глаза на такое не способны.
– Думаю, тебе найдется роль какой–нибудь поломойки с тяжелым прошлым из западного Мухосранска, – сообщил мой “хозяин”. – Потому что дело не терпит опозданий, а успех тем более.
Я зло на него посмотрела и сцедила:
– Меня более чем устраивала моя работа в клубе и роли в театре. Однако ты меня лишил этого.
– Жить в среде комфорта – удел слабых. Идем, нас ожидают.
– А я слабая, очень слабая, – поджала губы. Терпеть не могу разборки при совершенно посторонних людях. Пускай девушка со стойки записи и сидела с совершенно отрешенным лицом, все равно все слышала. Не услышал бы разве глухой.
– Ошибаешься, Дарья. Ты сильнее, чем думаешь, – он нажал на кнопку вызова лифта.
Если была бы сильнее, то ничего бы этого не случилось. Я бы нашла выход, а не плыла бы по течению. Горько усмехнулась.
Все имеет свойство ломаться. И вот я тоже ломаюсь медленно. Со скрипом и шелестом, с болью и печалью.
Сжала ладони, впиваясь в кожу ногтями. Я боясь выпустить наружу обжигающие слезы.
Нацепила на лицо улыбку и последовала за Левичем в открывшуюся кабинку лифта. Этот день мне точно запомнится. День, когда я улыбалась, а в глазах застыли слезы, которые я не могла выпустить наружу, чтобы смыли с меня весь этот кошмар.