Три месяца, две недели и один день (СИ)
— Что у вас двоих произошло?
— А ты что, не читал прессу? Она же лучше всех обо всём осведомлена. Кажется, только ленивый не использовал словосочетание «не сошлись характерами».
— Дерек.
— А почему бы тебе не спросить об этом свою жену или…. — что бы ты ни думал, фильтруй свои мысли и речь, придерживай язык и не смей называть его дочку дрянью, — дочь? — я делаю обжигающий горло приличный глоток, вытесняющий всё, кроме ощущения жжения, спускающегося вниз по пищеводу, и теперь я вроде бы готов. Готов услышать любой вопрос, какой только будет задан, ответить на него максимально ровно, сдержанно, спокойно и бесчувственно и подойти ко всему стоически и с видимым безразличием.
— Думаешь, я не спрашивал? Спрашивал. Десятки раз. Но, хотя Мэриан всё ещё в Нью-Йорке, с ней, она ничего мне не говорит. Меня словно отстранили.
— Что ж, тогда это, должно быть, наследственное, — горько усмехаюсь я, оставляя стакан у телевизора, и, чтобы хоть чем-то себя занять, подойдя к дивану, начинаю собирать с него подушку и простынь, а потом убираю их в выдвижной отсек для хранения.
— В каком это смысле?
— В том, что мне это прекрасно знакомо. Не переживай, ты не первый, кого в этой семье не пожелали поставить в известность. Хотя, о чём это я? Я уже не её часть.
— И как мне следует это понимать?
— Тебе совсем ничего не сказали?
— Что именно?
Ну просто браво. Это надо же. Нет, я знаю, что они никогда не были сильно близки, но это… Ну, она точно самая последняя дрянь. Поставить меня в такое положение… Впрочем, даже не будь он мне бывшим тренером и тестем, я никого не обязан щадить и прикрывать. Думала поступить милосердно и сберечь отцовское сердце от стопроцентного потрясения? Что ж, в таком случае было бы правильнее и честнее рассказать всё самой, а не хранить молчание ещё целый месяц после моего возвращения в Лос-Анджелес в глупом ожидании непонятно чего. Не нашлось храбрости и моральных сил, даже когда всё уже приобрело законный характер? Ну тогда получай.
— Мы… мы развелись, Джейсон.
— Что? — он тут же вскакивает на ноги, возможно, собираясь схватить меня за грудки во имя своей дочери и вытрясти из моего тела весь этот бред, и я бы этого хотел, принять удар на себя, чтобы заодно и её забыть, но всё это правда, а не чушь, и, наверняка видя истину в моих глазах, Джейсон обессиленно опускается обратно и на некоторое время закрывает лицо руками, чтобы хотя бы ненадолго отгородиться от мира, в котором я его только что прилично и жестоко огорошил реальным положением вещей, которое мне и не снилось. Но сказка оказалась недолгой. А ведь у нас была такая свадьба… Теперь же остались лишь воспоминания и отныне трудные с точки зрения их просмотра фото.
— Тебе принести воды? — не хочу, чтобы с ним что-то случилось по моей вине. Сердечный приступ или ещё что похуже. Насколько я знаю, у него нет проблем со здоровьем, но в случае чего мне себя ни за что не простить.
— Нет. Просто рассказывай, почему.
— Как-то само собой получилось… — по независящим от людей причинам и без их решения такие вещи, ясное дело, не происходят, ведь это не природные катаклизмы, события и явления, но что мне говорить? Я и не представлял, что настанет день, когда придётся отдуваться и за себя, и за человека, ставшего с недавних пор чужим. Это как минимум несправедливо, а как максимум преступно, будто месть наконец стала достаточно холодной, чтобы преподнести её на блюдечке с золотой каёмочкой, но раз так, то с какой стати я должен увиливать и прибегать к обобщающим выражениям, избегая конкретики и разговора по существу?
— У тебя никогда и ничего не происходит само по себе, Дерек. Думаешь, если у вас когда-либо всё именно так якобы и зародилось, я в это поверил? Такие, как ты, просто так не меняются… — он прав, я не стал другим в мгновение ока и долго был не уверен в себе, в том, что могу признать платоническую нужду в одной единственной женщине и хранить ей плотскую верность, а не цепляться взглядом за каждую юбку, и лукавить тут ни к чему. В одночасье ничто не становится иным. — Но ты изменился и, как мне кажется, не пустил бы это под откос, а значит… Значит, это… это она…
— Не надо, Джейсон, — звучащие обвинительно слова неспроста даются ему тяжело, ведь относятся они к собственному ребёнку, за которого любые родители должны стоять горой и всегда оставаться на его стороне, и, не реально бессердечный и не желающий быть разрушающим семейные узы звеном, я испытываю угрызения совести, что позволил этому разговору развиваться, — правда, хватит.
— Нет, не хватит. Что она сделала?
— Это неважно, — конечно, он её не убьёт и физически не навредит, но, Боже, она будет всё равно что уничтожена. Могу ли я с ней так поступить? Уподобиться ей? Повести себя, словно зверь? Я не такой или не хочу быть таким, но…
— Говори, твою мать!
— Она убила нашего ребёнка… сделала чёртов аборт, ясно? Фактически тайно… Три месяца, две недели и один день. Вот какой срок сейчас бы был, — я делаю второй и на этой ноте опустошающий стакан глоток, а уже в следующую секунду удар о стену вдребезги разбивает стеклянную посуду, и её поблескивающие кусочки вперемешку с остатками янтарной жидкости мгновенно орошают собою пол, — прости, Джейсон, но я… я не могу говорить об этом с тобой. Вообще ни с кем не могу, так она… она ещё и в первую очередь твоя дочь. Джейсон? — он всё ещё не произнёс и слова, и я еле выдавливаю из себя имя бывшего тестя, начиная подозревать, что не стоило не только разбрасываться предметами, но и вообще допускать поражение холодного и трезвого рассудка в битве с эмоциями. Они сделали меня слабым и уязвимым, и мне это претит, а значит, пора возвращать себе силу, непоколебимость и характер на постоянной основе, чтобы больше никто даже думать не смел о возможности проникновения в мою душу. Всё это в прошлом. Я не повторю прежних ошибок.
— Всё в порядке.
— Точно?
— Точнее некуда. Не беспокойся.
— Уже прекратил. Вообще-то, если всё хорошо, и тебе не нужен врач, я предпочитаю остаться один, — прямо говорю я, не откладывая перемены в долгий ящик, и хотя от меня не укрывается то, насколько Джейсону становится неприятно от моих слов, и как в связи с этим каждая чёрточка его лица и морщинка искажается в обиде или, возможно, гневе, одинаково направленном на всех причастных, он быстро стряхивает с себя возникшую реакцию и просто поднимается с дивана, чтобы уйти, но, проходя мимо меня, вдруг останавливается и, замирая на полпути, сжимает моё левое плечо:
— Я не знаю, что говорить…
— А ничего и не надо.
— Просто… это исключительно между вами двумя, — так всё и было, по крайней мере, до тех пор, пока не оказалось, что наши планы всё-таки не совпадали, и что смотрели мы, однако, не в одном направлении, как я до последнего думал, но теперь нас нет, и всё, что было, уже далеко позади. Это прямые последствия любого развода. Кому-то невольно приходится выстраивать общение ради детей, но наша ситуация этого не предполагает. Я бы в любом случае не перестал заботиться о них, а сейчас же с меня хватит и риска случайных встреч с той, которая могла бы мне их дать.
— Это более не так.
— Но, знаешь, ты, по крайней мере, можешь подумать о возвращении в команду.
— Это в Лейкерс что ли? Не смеши меня, — качаю головой я, сжав зубы и стряхнув тяжёлую ладонь со своего нуждающегося в личном пространстве тела, которое сейчас словно загнали в угол и лишили свободы, — я всех бросил и предал, когда поехал за своей женой, а теперь у меня нет ни её, ни работы. Ну разве это не карма? Даже если ты будешь мне рад и уладишь всё с владельцем, ведь я, пожалуй, всё-таки вам нужен, парни больше никогда не смогут мне доверять. Предательство это не то, что можно простить, — ведь в рамках своей личной жизни я уже его не простил, и даже если это ради дела и профессиональных достижений, почему кто-то другой должен забывать о прошлом ради светлого будущего? Пусть в моё отсутствие команда не смогла подняться на первую строчку в турнирной таблице, и в течение сезона несколько ценных игроков получили травмы, это ещё не повод соглашаться на возвращение в свои ряды вчерашнего перебежчика. На однажды продемонстрировавших свои худшие человеческие качества, возможно, уже никогда снова нельзя будет полноценно положиться.