Письма

– Прости. Думаю, тебе без меня будет лучше.
***
Он был готов ко всему. К ярости, упрекам, злому молчанию. К тому, что она будет кричать или набросится на него с кулаками. Даже к тому, что вздохнет с облегчением и отпустит.
Только не к тому, что Кари – его Кари, вдруг сядет на пол прямо в коридоре и расплачется. Горько-горько, как обиженный ребенок.
И видеть ее такой – беззащитной, в слезах было больно.
– Кари… Луна моя, ну что случилось? – он сам не помнил, как оказался рядом. Наклонился, вытирая слезы с ее щек.
– Ты меня больше не лю-ю-юбишь, – прорыдала она. – Почему? Тебе со мной так плохо, да? Хочешь от меня избавиться?
От этих претензий Чарльз на мгновение оторопел. А потом рассмеялся – настолько глупыми и нелепыми показались ее слова.
Его смех вызвал новый поток рыданий, еще более горестных.
Это был хороший момент, чтобы уйти. Просто проигнорировать ее слезы. Закрыться в другой комнате, заняться сбором вещей. Потому что его всегда холодноватая, настороженная, сдержанная Кари устала. У нее больше не было сил сражаться и выпускать колючки. Взрослая женщина ушла, исчезла, оставив растерянную девочку. И эта девочка вряд ли сумела бы его задержать.
Но как можно бросить ее в таком состоянии?
А может, дело в том, что он просто сам отчаянно не хотел с ней расставаться.
Чарльз обнял ее, потянул, усадил к себе на колени, осушая поцелуями слезы. Гладил по голове и шептал что-то успокаивающее.
– Не надо, не плачь, Луна моя. Я люблю тебя, люблю больше всего на свете. Именно поэтому я уезжаю. Не хочу портить тебе жизнь.
– Не верю-ю-ю, – она протяжно всхлипнула и уткнулась в его плечо. – Когда любят – не бросают. Я тебе не нужна-а-а…
Поцелуи ее не убеждали, но отвлекали. Нельзя рыдать и целоваться одновременно, чем Чарльз и воспользовался. И когда она попыталась вырваться – вяло, словно нехотя – не отпустил.
Близость любимой женщины, тонкий запах ее волос, ее злость и обида, за которыми читался страх потерять его, притворное сопротивление, дрожащие мягкие губы – все это разбудило волка. Желание вспыхнуло в крови, и на несколько счастливых минут Чарльз забыл о своем увечье. Просто целовал ее – увлеченно и страстно, жадно ловил отклик ее тела, ответные прикосновения и ласки.
Возвращение к реальности было болезненным.
– М-м-м… пойдем в спальню, – промурлыкала девушка и призывно потерлась о него грудью.
Он уже открыл рот, чтобы напомнить ей, что совершенно бесполезен как мужчина. И закрыл. Потому что вспомнился дурной пошлый анекдот, ходивший среди курсантов Норд-Джека. Точнее, даже не сам анекдот, а одна фраза из него.
И еще потому, что ему до смерти хотелось прикоснуться к ней. Пусть хотя бы ей сегодня будет хорошо.
– Пойдем.
Верней, “поедем”, но это уже такие мелочи. И чтобы раздевать женщину, целовать ее, гладить, ласкать и ловить ее вздохи, ноги совершенно не требуются.
***
Вторая истерика за неполный час. Да что с ней такое творится?
Наверное, просто устала. Устала всегда быть сильной, сражаться и верить сразу за двоих.
Было страшно. До икоты страшно, что он действительно бросит ее, уедет на свой север к зеленым небесам и чудовищам, оставит ее здесь одну. Без него.
А как жить без него?
И когда Чарльз обнял ее, волчица вцепилась в него, как в спасительную соломинку, требуя новых и новых подтверждений, что все это неправда, глупая шутка. Что он никуда не уедет, не оставит, не бросит ее.
Исступленные объятия, лихорадочные признания и поцелуи больше похожие на укусы, которыми она щедро награждала его в ответ. Сотни маленьких знаков – мой, никому не отдам!
Желание тоже было болезненным, собственническим, рожденным из страха. Но когда они оказались в обнимку на кровати уже без одежды, страх ушел. Растворился в жажде прикосновений. В нежности и трепете, в сладкой горечи чужих губ, в понимании, что ничего не потеряно, пока они есть друг у друга.
И было хорошо. Не так бездумно и страстно, как в ту их единственную короткую ночь, но сладко и пьяно, с легкой горечью, с привкусом страха потери, от которого близость становилась еще драгоценнее, еще важнее и значимей.
Мы не вечны. Мир не вечен. Любить друг друга надо здесь, сейчас. Уже завтра может быть поздно.
Скользкие простыни, хриплый шепот, запах полыни от его волос, прикосновения – уверенные и бережные. Огненная дорожка поцелуев, щекотное горячее дыхание внизу живота.
– Просто расслабься, Луна моя.
И она расслабилась. Стонала и вскрикивала, выгибаясь навстречу бесстыдным прикосновениям языка и еще более бесстыдным ласкам. И даже без разделенного на двоих блаженства это было остро, мучительно-приятно, так хорошо…
– Спасибо, – пробормотала она, устраивая голову у него на плече. – А как же ты?
– Я достиг просветления, Луна моя, и больше не интересуюсь подобными глупостями.
Она захихикала, а потом сердито стукнула его кулаком по плечу.
– Как ты можешь шутить на эту тему?
– А что еще остается делать? Или шутить, или плакать. Но рыдающий по поводу нестояка мужчина – это как-то…
Кари снова фыркнула. А потом мстительно укусила его. Серьезно так укусила, ощутимо.
– Ай! За что?
– Ты хотел от меня избавиться!
– Скорее избавить тебя от себя. Не хочу быть для тебя обузой. Ты молодая, красивая, богатая…
– А ты – дурак!
– Ну дурак, да, – с улыбкой согласился Чарльз, отводя прядь с ее лица. – В нашей семье умница только одна.
– Дурак-дурак, совсем идиот! – продолжала она постепенно распаляясь.
Это что же – он собирался ее бросить? Сбежать от нее? Да еще для ее же блага?! Ух, как же захотесь его стукнуть! Что она и сделала. Один раз. А потом и второй.
Третий раз ударить Чарльз ей не дал. Поймал ее в объятиях, скрутил, прижал к себе спиной, обжигая ухо дыханием.
– Не дерись.
– Буду! Буду драться! – зло пыхтела она, тщетно пытаясь освободиться. – Ты опять! Как тогда с нашим свиданием, просто взял и сам решил, что будет для меня лучше! Даже не подумал сначала спросить Не смей так больше делать никогда!
Хватка у Чарльза стальная – не вырвешься, поэтому Кари просто лягнула его. Первый раз получился вполне успешным и она, войдя в азарт, замолотила пятками.
– Это бесполезно, Луна моя, – прошептал волк ей на ухо. – Я ниже пояса ничего не чувствую. Но если тебе очень хочется, можешь продолжать.
Мгновенно стало стыдно. Она всхлипнула и обмякла.
– Прости… отпусти меня, пожалуйста.