Лютая охота
Парень из Управления судебной полиции что-то быстро набирал на клавиатуре ноутбука, и на стене за его спиной появилась карта департаментов Верхняя Гаронна и Арьеж. На ней были обведены округ Мирей, расположенный к западу от Тулузы, и тот небольшой участок департамента Арьеж, где нашли тело Мусы Сарра.
– Несомненно, здесь встает вопрос мотива, – продолжал Сервас. – И слово ПРАВОСУДИЕ на груди Сарра, возможно, может навести на след… Как вам известно, на счету у Мусы Сарра сорок грабежей, обвинения в изнасиловании и причастности к наркотрафику. Поэтому я сначала предоставлю слово отделу по борьбе с наркотиками.
Представитель отдела встал. Это был маленький, коренастый, ясноглазый парень в кожаной куртке, с наголо бритой головой. Он чем-то напоминал копа из американского сериала «Щит».
– На самом деле, – начал он, – случай Мусы Сарра далек от того, чтобы считаться исключительным. Юнцов его возраста, живущих вдали от городов, с десятками преступлений в активе, семнадцатилетних мальчишек, садящихся за руль без прав, зато с судимостями за неповиновение и даже за ношение оружия, – таких на улицах пруд пруди…
Сотрудник снова забарабанил по клавиатуре, и на стене появился светящийся план Тулузы. Два округа были обведены: Изард и снова Гран Мирей.
– Наркотики вертят городами. Мальчишки с двенадцати лет стоят на стреме за сто пятьдесят евро в день. Легкие денежки… В восемнадцать они охраняют ящики с выручкой и имеют при себе оружие. А в двадцать уже зарабатывают по двадцать тысяч евро в месяц. Тюрьмы они не боятся и часто рискуют жизнями в драках за контроль над территорией.
У сыщика из отдела по борьбе с наркотиками был бычий затылок, а кожаная куртка топорщилась из-за накачанных трапециевидных мышц. Наверное, целые часы проводил в спортзале. Сервас вспомнил, как он однажды поймал наркоторговца в туалете при дискотеке, когда тот пытался «нюхнуть дорожку» у всех на виду. Пришлось его треснуть физиономией о раковину, да так, что раковина стала алой.
– Наркотики – причина всех разборок, но здесь мы теряем позиции: бо`льшая часть городских насилий связана с наркотрафиком, отмывание денег подрывает реальную экономику, и большинство местных депутатов отказываются тревожить эту подпольную экономику и стараются не привлекать внимания СМИ, потому что больше всего хотят, чтобы в их городе было спокойно.
Он пожал плечами:
– Похищения – привычное дело для городов, каиды [20], мелкие местные князьки, не колеблясь, похищают детей у своих врагов. Однако в случае Мусы я не думаю, что речь здесь идет о сведении счетов. Эта… погоня в лесу – явно что-то новое и необычное. Я никогда не видел ничего подобного, – добавил он и нахмурился. – Местные заправилы не станут мараться и устраивать такие спектакли: очередь из «калашникова» на парковке – и прости-прощай. Время от времени они кого-нибудь мучают, но я никогда не видел, чтобы они занимались такими вещами. Кроме того, Муса «соскочил», ему удалось от них удрать.
Техник склонился над ноутбуком, и на стене появилось лицо. Жесткий взгляд, остриженная прямоугольником борода, плотно сжатые губы. Шариф Сарр.
– Но у него есть брат, который якшается с салафитами, Шариф. Тоже опытный правонарушитель. Еще Мохаммед Мера [21] говорил, что проповедь и сбыт товара тесно связаны между собой.
Следующей поднялась с места женщина лет тридцати: массивные очки, впалые щеки, сухие, тусклые волосы. Она была доцентом университета Тулуза I Капитоль, написала много работ по социологии наркотрафиков во Франции и по идентифицирующим группам, и ее уже не в первый раз приглашали в качестве консультанта.
– В городах, – начала она, – каиды, которые держат в своих руках наркотрафик, финансируют фундаментализм. Продажа транквилизаторов безбожникам считается законной, ибо она дает финансовую поддержку и ослабляет врага. Главной мишенью фундаменталистов обычно становятся подростки. Их стараются объединять в группы, насаждая в городских кварталах шариат и выстраивая культурно-социологическую границу, отделяющую их от остального населения Тулузы. Салафизмом пропитана половина тулузцев. Шариф Сарр занесен в FSPRT [22]. Она насчитывает двадцать две тысячи человек, принадлежащих к разным разрядам по степени радикализации. Если разряд высок, то надзор осуществляет Генеральная дирекция службы информации. Но Шариф к разряду особо опасных не принадлежит. Скорее, к разряду умеренных. Однако если Шариф Сарр посещает мечеть, известную своими радикальными прихожанами, то это не означает, что ее посещает и Муса. Насколько мы знаем, Муса там не бывает.
Сервас вспомнил Коран, найденный в комнате Шарифа. Женщина-доцент сделала знак технику, и на стене появилась оленья голова, а потом арбалетная стрела, торчащая из плеча Мусы.
– Кроме того, я не вижу никакой религиозной символики в этом преступлении. Конечно, его можно расценить как ритуальное, как, впрочем, и любую охоту. Но если бы я должна была с чем-то связать эту ритуализацию и слово ПРАВОСУДИЕ, то связала бы их с некой группой людей, увлекающихся французскими правилами и традициями. Охотой на оленя занимаются по большей части те, кого мучает ностальгия по эпохе, где главенствовали старинный уклад и старинные традиции. В то же время в данном случае они не случайно выбрали себе цель. У них должны быть какие-то сведения о Мусе.
– Информация о его освобождении появилась в газетах, – раздался чей-то голос.
– Несомненно. Но почему именно он, а не кто-нибудь другой?
– Прекрасный вопрос, – сказал Сервас. – Что касается ритуала… – Тут он повернулся к директору научного подразделения. – Оленью маску подвергли анализу?
– Да. Я показал ее специалисту по оленям из Национальной ассоциации охотников на крупную дичь. Нет никаких сомнений, что это голова благородного оленя, Servus elaphus. Маска сделана из шкуры и части рогов, укреплена кожаными вставками, снабжена молнией на затылке и ремешком под подбородком. Вещь уникальная, стопроцентно ручной работы.
Глава технической и научной полиции оглядел присутствующих.
– Шестьдесят тысяч, – сказал он. – Это количество благородных оленей, ежегодно истребляемых во Франции. Шестьдесят тысяч… Но не думайте, что популяция на столько же сокращается. По мнению специалистов, олень сейчас обитает более чем в половине французских лесов, а тридцать лет назад обитал менее чем в двадцати процентах. Вопреки мнению некоторых специалистов, охота на крупную дичь быстро распространяется. Такого давно не наблюдалось. Другое дело, что очень сложно, почти невозможно выяснить, где прошел олень, и найти место, где он был убит и когда именно.
«Скверная новость», – подумал Сервас. Он надеялся, что оленьи следы куда-нибудь их приведут. Зато с облегчением констатировал, что группа работает быстро. Значит, у них была мотивация.